— Слесарем, — отвечаю. — Которые из металла все делают. Лопаты… и все такое. А мастер говорил, что, когда выучимся, даже сережки будем уметь…
— И для меня сделаешь? — Маня наклоняется близко, заглядывает в глаза.
— Не знаю… Металл нужен. Золото или серебро…
— Можно тоже из пятака. Я у торговок на рынке видела, такие красивые-красивые!
— Можно… наверно. Не знаю, спрошу у мастера.
— Ты, Маня, или пой или разговаривай, — замечает Василь Кибкало. Он ничего не делает, не ноет, не играет, и злится, когда Маня со мной разговаривает или просто так сидит рядом. Ну и ходи ты с ней, разве я что!
— А эти, как их — «сороковки», которые в девчачьем училище, красивые?
— Разные есть.
— Ты там себе никакой не присмотрел?
— Да нет… — говорю. — Малы они еще, на «шкентелях» ходят.
— Смотри, а то плакать буду, — шепчет Маня так близко, что касается губами моего уха, и меня бросает в жар.
— Ты лучше Кибкалу что-нибудь скажи. Видишь, надулся.
— Ну и пусть.
— Твое дело.
Кибкало поворачивается ко мне, налегает на Маню грудью и говорит уныло:
— Ты подыгрывай, а не сачкуй.
— А ты не лезь! — Маня сердито оттолкнула Василя. — Сыграйте, ребята, «Черноморца», — попросила она и начала негромко:
Глотнула воздуха, как всхлипнула:
Я не выстукивал и не бренчал. Так сидел и слушал.
А луна! Ну, не знаю: почему луна в воскресенье так светит? В будние дни она какая-то равнодушная! А в воскресенье — не сводил бы с нее глаз. И ни слушать никого, ни играть не хочется, а идти и идти степью куда-то…
Тени от цветов над Иваном Ивановичем падают за оградку, и бархотки да астры только красуются, а ноготки горьковато, печально пахнут. Они будут цвести, когда и снег ляжет, еще и над снегом будут желтеть дня два, если не ударит мороз… Вот так где-то и отец лежит. А может, и не так, может, засыпало где-нибудь. Засыпало же у нас в Джулаевой балке солдата в окопе. Случайно нашли недавно. Только автомат, ремешок да котелок целые, а сам…
— Ты, когда будем расходиться, иди, а я догоню, — шепчет Маня. — Не быстро иди.
— Ладно, — говорю. — Обожду.
Она мне словно вожжи, куда дернет, туда и поворачиваю. Пусть бы лучше Кибкала так дергала. Или нет, не Кибкала… Ну, Силку, ну, Обору…
— Айда, девушки, танцевать, что ли, — предлагает Василь «Я или не я». — А то скучно. Сидят все, точно купленные. А ты, Маня, к нам больше не приходи. К замостянам иди, там хлопцы бедовые.
В меня камешек.
— Почему не приходить? — удивляется Маня. Притворно, хитренько. Забавляется.
— Потому что Павло, когда ты здесь, не выбивает, а брякает как попало и не в лад. А Кибкало сохнет на глазах!
— А я не буду спрашивать, куда мне ходить, — отвечает Маня. И просит ласковенько, вроде бы и не сердилась только что: — Сыграйте нам «Ойру».
Играем «Ойру». Я выбиваю старательно, чтобы «Я или не я» не отсылал Маню к замостянам. Это за мостом, там тоже собираются на улице. Вот они поют: «Однажды два героя просились ночевать…»
Соня с Олей идут танцевать вдвоем, ведь Васили играют, а Кибкало приглашает Маню. Она встает, идет с ним за руку, а сама оглядывается и виновато улыбается. А чего? Хочется — танцуй. Я же все равно не умею, хотя бы и не надо было выбивать.
Василь вертит Маню вокруг себя, машет полами шинели, а брови столбиком кверху — удивляются или плачут… Он с Мани не сводит глаз, а она из-за его плеча — с меня. Глаза у нее печальные, просящие. И я отворачиваюсь.
Васили заиграли быстрее и еще быстрее, я едва успевал за ними с бубном, но так и нужно под конец «Ойры». Потом балалайки вдруг смолкают. Васили одновременно накрывают струны ладонями, а я еще некоторое время тихонько, словно отдаляясь, бренчу погремушками — это тоже так надо, говорит Силка.
— Ой, устала! Ой, упаду! — звонко визжит Оля Ехнич, неестественно, деланно, чтобы похоже было, что взрослая девушка, и, переваливаясь по-утиному, идет к скамейке. Она слишком толстая, неповоротливая, ей не идет так визжать. Тоненьким идет, а ей нет. Соня в самом деле устала, никак не отдышится: в танце она «водит» Олю — не водит, а таскает за собой и просит Василей:
— Не надо больше так быстро играть, хлопцы, потому что сердце выскочит.
Девушки садятся на скамейку: Оля возле Василя Оборы (они подходят друг другу), Соня возле Силки, беленькая, тихая и покорная. Когда Силка шепотом рассказывает ей про географию, она ойкает и удивляется: «Ой, а где это — Гренландия?»
Кибкало и Маня садятся не сразу, потому что он ее не отпускает — обхватил длинными руками, что-то мычит жалобно ей на ухо, а она вырывается и говорит громко:
— Отпусти, а то больше не пойду с тобой. Один будешь танцевать! — И смеется снисходительно и кокетливо одновременно — вроде и против и не против того, чтобы Кибкало ее обнимал. Что за манера?..
