И снова сидим все рядышком, как засватанные. Девушки вроде чего-то ждут, а мы думаем: идти уже или побыть еще?
Невеселая гулянка. Может, потому, что нам подыматься завтра в пятом часу и идти, чтобы успеть на линейку и завтрак. Девушкам что — им в школу к восьми. Отцы есть, матери есть, хаты целы у всех…
— Давайте, хлопцы, мы будем учить вас танцевать! — предлагает Маня. — Без музыки, под голос. А можно и в уме петь.
— О, это дело! — восклицает Силка, расстегивает шинель, прикрывает Сонины узкие плечи, и они начинают кружиться, ходить мелкими шажками взад и вперед. Василь что-то воркует, а Соня тихо просит:
— На ноги не наступай, у меня и так подошва лопнула.
Василь Обора с Олей тоже пошли пыль толочь: они оба тяжелые на ногу. А Маня взяла меня и, словно ласочка, изгибаясь (видно, под свою музыку «в уме») повела по кругу, потом дальше, дальше от компании. Глаза сияют, пальчики, в которых она держит мою ладонь, горячие.
— Ты меня любишь? — спросила тихо, одним только дыханием.
— Я? Не знаю…
— Как — «не знаю»? Ни капельки? А вот я тебя… как увижу, даже издали, то так радуюсь, что бежала бы навстречу. А сама шага не сделаю — немею и смотрю на тебя, смотрю… Ты позавчера тащил дрова с луга, какие-то ветки, сгорбился, идешь устало… а мне жалко — ужас. Побежала бы, помогла, если бы не люди. Они ж такие, что сразу что-нибудь выдумают. А ты радуешься, когда меня увидишь?
— Радуюсь. Думаю: вон Маня идет.
— И все?.. — Маня высоко поднимает брови, и ресницы и губы ее мелко дрожат, пальцы слабеют на моей ладони.
— А что?
— Ну вот когда я с тобой рядом сижу, меня в жар сразу бросает…
— И у меня так было! — радуюсь. — Когда ты шептала, что будешь плакать.
Маня трется лбом о мою шинель.
— Ой, колю-учая какая! — шепчет и, запрокинув голову, смеется мне глазами немного снизу — она чуть меньше меня ростом.
— Новая, — отвечаю. — Позавчера только выдали.
— Давай убежим. — Маня горячо дышит мне в подбородок. — Давай?
— Да нет, обождем, пока все будут расходиться, а то еще скажут…
— Пусть говорят! Нам какое дело?
— Нет, мы же каждый день вместе ходим, а тут на́ тебе — кто куда.
— Тогда я тебя догоню, — шепчет она еще раз то, что уже говорила.
— А Василь?
— Я от него отвяжусь. Или обману. Ты не бойся.
Мы снова подтанцовываем к компании — не я, а она, я просто иду.
Окна в селе, хоть и не так густо светились, начали гаснуть. Тени от тополька, оградки и цветов на могиле Ивана Ивановича стали длиннее и потускнели — луна покатилась вниз, начала притухать, а звезды ярко зардели к полночи.
— Пора ком на хауз! — объявил Силка. — Теперь аж до следующего воскресенья.
Он отнес во двор балалайки (обе они его, тоже от братьев остались), прикрыл беленькую Соню шинелью так, что она вся спряталась под ней, и пошел провожать домой да рассказывать по пути про удивительные страны за горами и океанами. Завтра он сообщит нам, о какой именно стране рассказывал Соне и как Соня удивлялась. Он радуется, когда его слушают и удивляются.
Василь Обора взял под руки Олю Ехнич и распрощался с нами:
— П’ока!
А мы втроем остались. Василю Кибкалу идти под гору, он живет недалеко от Штокала, а Мане и мне — к мосту.
— Что ж, пошел и я, — говорю. — Счастливо. Ты не идешь, Маня?
— Иду. Я одна бояться буду…
Но Кибкало крепко держит ее за талию и смотрит на меня кисло-ненавидящими глазами. А Мане говорит:
— Я провожу. Чего ты будешь бояться?
— Отпусти, Вася! — просится Маня угодливо. — Тебе же со мной не по пути. Потом еще будешь просить, чтобы я тебя проводила, один боюсь, скажешь…
— Чего это мне бояться, — хорохорится Василий, с гребнем на пилотке.
Иду прочь. Но сегодня мне не так легко идти, как бывало раньше, когда Кибкало просил Маню, чтобы осталась. Сегодня мне как-то тревожно идти одному. Не знаю, что и делать. Вернуться и просто вырвать Маню из его рук — но она же сама с ним заигрывает и танцевать бежит — или идти, пусть как знает? А они торгуются. О, хохочет!.. Ну и хохочи!
Уже когда отошел порядком, слышу:
— Василь, пусти — ударю!
Оглядываюсь — бежит, выстукивает туфельками, платочек белеет. Останавливаюсь, жду.
— Ой, еле вырвалась! — Маня запыхалась и сперва берет меня за руку, потом прокрадывается ладошкой в карман шинели, где и моя рука, и мягко ее сжимает.
— Ну и настырный же этот Кибкало! Такой своего везде добьется, даром что на вид — тряпка.
— И тебя добьется?
— Не-е, меня дудки!
— Ты же сама к нему, смеешься с ним как-то так…
Маня останавливается. Я тоже, ведь руки наши в одном кармане.
— Да я же наро-очно! — восклицает она смешливым шепотом. — Я люблю, когда меня любят! И играюсь нарочно… Но не люблю его ни вот столечки, — показывает мне маленький мизинчик, — ей-богу! А ты подумал…
— Тебя разве поймешь? То хи-хи, то «ударю»…
Маня смеется:
— Пойдем, а то еще догонять вздумает. — И вздыхает: — Вот не везет мне с вами…
Мы идем дальше.
Закатилась луна, и ночь вдруг стала глуше, печальнее. За рекой уже тоже не поют, только то в одном конце Замостья, то в другом слышен в проулках короткий звонкий хохоток: и там расходятся по домам, и девушки провожают друг дружку, чтобы не страшно было.
