Маня живет от меня через пять домов. Когда я иду из училища, она либо выходит на крыльцо, либо смотрит сквозь занавеску в окно и легонько машет мне пальчиками, чтобы те, кто в хате, не заметили. Я всегда киваю в ответ, вижу, мол.
— Пойдем к вам на берег, на вербе посидим.
— Пойдем.
Подходим к мосту, а там сбегаем с крутой плотины и вдоль речки — к вербе. Ее спилили еще до войны. Кора на ней давно осыпалась, низ покрылся мхом, а сверху ствол блестит. Каждое воскресенье к вербе сходятся на посиделки старухи, старики, молодицы с детьми — поговорить, послушать, поразвлекаться, семечки пощелкать…
Верба холодная, Маня пробует ее рукой и просит:
— Откинь полу, чтобы я села, — у меня юбка тонкая.
Я расстегнул еще не послушные новые крючки на шинели, откинул полу. Маня села, просунула руку за моей спиной и обняла за талию.
— Ой, те-епло! Теплый ты.
— Еще бы, под таким сукном… — говорю. Хотел погладить ей руку, уже поднял было свою и снова опустил: еще подумает — заигрываю.
На реке тихо и много звезд в небе: у берега, между стеблями кувшинок плещется мелкая рыбешка; цветов на них уже нет, осыпались, остались только зеленые кувшинчики. Скоро и они опустятся вглубь и будут лежать на дне до весны. Их будет видно сквозь молодой лед, но будут они уже не зеленые, а красные, с прозеленью.
Маня кладет голову мне на грудь и легонько, с дрожью вздыхает. Я наклоняюсь, дышу ей за ворот, чтобы согрелась в своем легоньком жакетике и ситцевой белой кофточке. Она тихо смеется и крепче обнимает меня.
— Тепло? — спрашиваю.
— Щекотно, — шепчет.
— Пора уже идти, мне еще черчение делать.
— А мне арифметику…
— Слушай, если бы не война, ты была бы уже в девятом классе?
— А ты?
— Тоже в девятом. Я с шести лет пошел в школу. Очень хотелось.
— Если бы мы в прошлом году сюда переехали, я с тобой походила бы хоть зиму в один класс… (Манины родители недавно переехали к нам из-под Кременчуга.) Сидели бы за одной партой, да?
— У нас не принято, чтобы парень с девушкой сидел. Кто сядет — уже погиб: засмеют и хлопцы и девчата.
— А что тебе чертить?
— Молоток. В трех проекциях: вид спереди, вид сверху и вид сбоку.
— Зачем?
— Чтобы потом по этим чертежам сделать молоток.
— А так, без чертежей, разве нельзя?
— Нет, надо чтобы точно, по размеру.
Маня оборачивается лицом ко мне, глаза ее глубоко и горячо блестят, даже страшно немного. Светлые, блестящие вблизи при звездах, волосы выбились из-под платка на лоб, на щеки.
— Поцелуй меня, — шепчет.
Я отвожу взгляд от ее глаз и говорю напрямик — чего же тут скрывать, если это правда:
— Я не умею.
Тогда она приподнимается немного и сама прижимается щекой к моим губам. Щеки у нее горят. Я чуть пошевелил губами и снова сжал их.
— Вот, а говорил не умею, — шепчет Маня и снова укладывается головой на моей груди.
Я все же осмелился: погладил ее руку.
— Ты еще не замерзла?
— Нет…
Маня крепче обнимает меня за талию, прижимается и спрашивает:
— Сколько тебе учиться в училище?
— Два года.
— А потом?
— На заводы пошлют. В города, говорят.
Маня вздыхает:
— Потом в армию…
— Наверно.
— Я все равно буду тебя ждать. И из города и из армии. Хоть пять лет! — она резко встает и внимательно смотрит мне в глаза. — Веришь? Скажи, что веришь, а то рассержусь и заплачу. Я уже из-за тебя плакала, что ты такой… В ее глазах в самом деле сверкают слезы.
— Верю, — отвечаю хрипло (голос почему-то пропал).
Маня снимает с меня пилотку и приглаживает ладонью мои волосы назад.
— А лоб какой белый под чубом! Тебе уже можно зачесываться назад. Вот так, вот так, — приглаживает. — Нет, надо с водой. Водой, потом гребешком. А сверху пилотку. — Она молчит, лохматит пальцами волосы. — Павлуша… Почему ты такой несмелый? Ты со всеми такой или только со мной?
Это меня задевает.
— Растяпа, да? — спрашиваю.
— Нет, но…
— Надо так, как Василь? Схватил — и тащи… Да?
Несмелый! Я все гранаты, какие только находил, перебросал — и наши и немецкие. Только противотанковую не пробовал, она тяжелая и быстро взрывается — через три секунды. А немца как за руку схватил и орал, когда он замахнулся на тетку Ялосовету топором за то, что она не давала ему валенки примерить? Он тогда так дал мне носком под дых, что я с неделю выпрямиться не мог. А хату когда тушил, чтобы хоть половинка осталась?.. Правда, все это, может, сгоряча, я не знаю. Думаю так и вдруг слышу, как в воздухе прямо на нас что-то несется. Сразу понял — комок земли. Прикрыл Маню грудью. А по вербе за моей спиной — трах! Так и есть: комок. От плотины летел.
«Ах ты гад! Тоже нашел несмелого, да?!» — Я выдергиваю руку из рукавов шинели и бросаюсь к плотине.
От плотины по дороге раздался топот. Не через мост, а обратно. А кто — не видно, ночь. Догонял, пока дыхание не перехватило.
Не догнать — он длинноногий. И возвращаюсь обратно.
— Кто это? — спрашивает Маня испуганно. Она стоит возле вербы с моей шинелью в руках.
— Да кто же… — Беру у нее шинель и одеваюсь. — Василь Кибкало, кто же еще. Шпионит…
— Давай пойдем домой.
— Боишься?
— Да нет. Поздно. Заругают дома.
Боится.
