Мы идем через наш огород, держимся за руки. Сердце мое колотится, плечи трясутся. Пусть скажет спасибо, что не догнал! Выходим вокруг хаты на тропинку вдоль дороги. У нас уже темно: тетка Ялосовета знает, что в воскресенье я выбиваю на бубне с ребятами и прихожу позже, поэтому не ждет.
— Дальше я сама, — говорит Маня и легонько, вяло забирает свою руку из моей. Она идет к своему двору, а я смотрю ей вслед и чувствую, как пусто и тоскливо становится мне — ничего не хочется: ни домой в темную хату, ни чертеж делать (встану часа в три и сделаю), а шел бы сейчас куда-нибудь и шел, хоть и луны нет. А куда? Ни разу со мной такого не случалось.
— Маня! — зову негромко. — Подожди…
Она останавливается и стоит какое-то время неподвижно. Потом медленно-медленно возвращается, опустив голову. Подошла близко, прильнула ко мне, хватает мою голову в ладони, и я чувствую на своих щеках ее мокрые ресницы и горячие дрожащие губы.
— Ма-аня, ну-ка марш домой! — слышится от ее двора, негромко так, не сердито. Это ее мама. — Слышь, Маня! Ты у меня погуляешь…
Зачастили дожди. С утра, в обед, вечером, ночью — ежедневно хлещет. Видно, за все лето вину искупали. Шинели наши не успевают просохнуть, только нагреваются за ночь в хате, а утром, когда идем в училище, пахнут паром до первой-второй нашей «станции» — и снова дождь. Ходить стало тяжело. Грейдер раскис, травы на обочинах нет, там было бы тверже. Скользим, падаем раза по три, пока до окраины городка дотащимся. А там уже шоссе, там легче.
Иногда нам попадается автомашина — из Харькова, Полтавы или же какой-нибудь МТС: шевролеты, «ЗИСы», полуторки, «студебеккеры». Мы подымаем руки, «голосуем». Останавливают — садимся и, когда машина забуксует, чаще всего это бывает против средней нашей станции «Осины», в крутой ложбине, толкаем ее, пока выберется: не останавливают — цепляемся на ходу. Военные шоферы всегда нас берут: может, жалеют, а может, из-за формы. Она у нас почти одинаковая с ними, только мы в ботинках и в «клеше», а они в сапогах и галифе.
Первым подцепился на попутную (тогда еще сухо было) Обора. На подъеме, когда шофер переключил скорость, вцепился сзади за борт, мелькнул толстыми ногами в воздухе и уже в кузове. Только рукой нам помахал.
Поднимаемся по шоссе вверх, хвалим Василя, дескать, молодец, не побоялся, давно нам пора бы до этого додуматься.
— Проехали раз — уже отбрось от девяти тысяч девять километров. Еще раз — еще девять! — восклицает Силка.
Взошли на гору, а Обора лежит на листьях под кленом, подпер голову.
— Ты чего? — удивляемся. — Согнал?
— Нет. Что мне за интерес одному ехать?
И мы решили, что теперь будем цепляться все вместе. Кто первый вскочит в кузов, тот подает мне руку, потому что я не достаю до борта. Вернее, достаю, но только когда идет «студебеккер» или шевролет: у них задний борт низкий, с цепочками по бокам, к тому же и буфера большие — за что-нибудь да уцеплюсь. Сначала можно за буфер или цепочку, а потом уж и за борт.
Мы хорошо знаем свою гору: где шоферы переключают скорости с четвертой на третью, где с третьей на вторую и со второй на первую. Правда, это зависит еще и от того, нагружена ли машина или порожняком, но мы научились издали, по мотору, узнавать, какая едет. Соскакиваем в райцентре возле маслобойки, там самые глубокие ухабы и шоферы всегда притормаживают перед ними.
Попадаются и злые. Один вывез нас на гору, разогнал машину — радуемся: едем! — а он вдруг бах по тормозам! Мы соскочили и врассыпную. Минут десять гонялся за нами с заводной ручкой в руках. «Вы, — кричит, — борт мне обломали на прошлой неделе! Я вам покажу цепляться!..» Кричим издалека, что это не мы, что он путает. Грозится заводной ручкой и зло оскаливается. Только он к кабине — мы снова бежим к борту. И как бы ни рвал с места — вцепимся. Все же доехали быстрее, чем дошли бы! Мы прозвали того шофера Фрицем, потому что на нем была желтая кожаная шапка с козырьком.
Кибкало тоже протягивает мне руку, когда подцепимся, вместе с Оборой и Силкой, но я его руку, после того вечера с Маней, не беру. На следующий день по дороге в училище придержал его за рукав, пока ребята отошли дальше.
— Ты вчера комья бросал? — спрашиваю.
— Какие комья? — поднял брови-клинышки кверху. — Чего это мне их бросать. Я спать пошел.
Слышу по голосу, вижу: врет он. И после этого за его руку не хватаюсь. Не сяду — пешком дойду.
Теперь он подлизывается к Василям: приносит им утром и делит на троих пирог или кусок коржа: его отец машинистом возле молотилки…
Хорошо было в сентябре и в начале октября. Выходим из дому в пятом часу, а на улице уже светло или светает. Теперь же начинает светать только возле райцентра. А ночью идем друг за другом, гуськом, след в след, и меняемся местами — или Васили впереди, или я. Протаптываем тропку вслепую, на ощупь.
На «теории» ничего, успеваем за полдня отдохнуть. А когда практика, весь день на ногах: пилим, сверлим бормашиной, ходим в кузницу молотобойцами, а надо — заготавливаем поковки для зубил, молотков, плоскогубцев, хвостовиков для кельм…
