Мне и еще десятерым из нашей группы — молоток делать. Мастер дал нам самые лучшие, самые новые напильники: много пилить, четыре плоскости и боек пятый. Руки уже привыкли, не болят, но вот ноги…
По теории у меня все «четыре» и «пять», кроме черчения. Я тогда ночью торопился, нарушил размеры, напутал. Далеко было от меня черчение в ту ночь. Все далеко было: и тетка Ялосовета, и училище, даже отец, о котором я думал ежедневно, видел его последнюю улыбку и слезы в глазах, слышал его слова тетке Ялосовете: «Леся, родная, позаботься о хлопце, если не вернусь. У нас же с ним ни кровиночки родной больше нет, только ты, Леся… Хорошая, милая, спасибо тебе, что встретилась нам». Он так и сказал: н а м…
Тетка Ялосовета зажгла обе гильзы — и пэтээровскую и от мелкокалиберной зенитки, чтобы виднее было мне чертить. Не помогло.
— Поздновато ты сегодня. Играли? Я выходила, но не слышно было. Только на берегу кто-то разговаривал возле вербы — не узнала.
— Это мы с Маней.
— Вы?!
Зачем мне притворяться. Ведь и сама узнала, я же по тому, как она дышит, знаю, о чем она думает.
— Славная девушка, — помолчав, говорит тетка Ялосовета. — И лицом ласковая такая. Всегда здоровается со мной: «Здравствуйте, тетя Ялосовета!» И краснеет.
— Ложитесь, может, хоть вы не проспите завтра. Или уже сегодня началось…
У нас нет часов. Были, пока хату не разнесло бомбой, даже звонили тихонько. Теперь где-то в небесах звонят…
Тетка Ялосовета взбирается на печку и, вздыхая, повторяет оттуда еще раз:
— Славная…
Чтобы не так скучно и одиноко было идти утром по темной дороге в степи — нигде ни огонька, ни звука, только волки воют, то в стороне, то где-то впереди, то позади нас, — мы придумали раскладывать вечером, возвращаясь из училища, огонь против Писарева леса. Разожжем мелкий хворост — пламя взлетает под самые провода на столбах — греемся вокруг него, обкладываем костер трухлявыми пнями и идем дальше, домой. А на рассвете еще от станции «Эл» видим: горит наш огонек! Кажется, что он далеко-далеко. А он вот, совсем близко от нас. В дождь огонь гас. Когда подмерзало, снова мерцал на рассвете. Миновав его, мы еще долго оглядывались и выкрикивали:
— Видно, смотрите!
— До сих пор видно!..
— О, нет уже…
И нам становилось немного грустно, однако ненадолго, потому что вскоре впереди уже виднелся городок и разбросанные кое-где огоньки в окнах. Так и ходили каждый день: от огоньков в селе, когда оглянемся с горы, к нашему посреди степей над дорогой и дальше в городке.
…Мне часто снится страшный сон: будто в хате уже стоит белое утро. И я просыпаюсь, холодея от мысли, что проспал линейку, завтрак, что наша группа уже идет через городок, горланя «Дальневосточную», а меня на «шкентеле» нет…
Однажды проснулся, а в хате на самом деле струится от окна мягкое белое сияние. Прильнул лбом к стеклу — бело во дворе, а небо черное, ни звездочки на нем, ни проблеска хоть маленького. Нет, не похоже на то, чтобы светало. Мы с Василями уже приметили, что небо, чуть только начинает светать, сперва седеет, вроде по нему разлился Млечный Путь от небосклона до небосклона. Чуть погодя угадывается над степью несмелая, бледная лазурь, и тогда каждый кустик у дороги кажется издали человеком…
А все было просто, и маленькая давняя радость щекотнула где-то в груди: с улицы в окно заглядывал первый снег. Он пошел в полночь и показался мне рассветом. До войны первый снег был нам как праздник: играли в снежки, лепили из него первую бабу и катались по нему с пригорков, теряя шапки, а он ласково скрипел под грудью, под плечами, под локтями…
Тихо без часов: всю ночь мерещится, что пора подыматься. Хотя бы петух был. Нет ни петуха, ни кур. В войну немцы всех сожрали, а сейчас кормить нечем. В селе, конечно, есть кое у кого петухи, но попробуй услышь их во время вьюги, ветра или в оттепель, когда все становится черным и глухим. В оттепель ночи самые глухие.
Тетка Ялосовета спит на печи, я — на кровати. Одна подушка у нее, другая у меня. Одеялом мне служит дерюжка и шинель, тетке — только дерюжка: на печи больше тепла. Раньше там спал я, но теперь, даже когда очень промерзну, придя из училища, на печь не лезу, а иду рубить дрова, чтобы согреться, или чищу снег во дворе. После той октябрьской ночи на реке возле вербы я как будто вырос на несколько лет вперед и — бесповоротно…
— Ты каким-то не таким стал, — говорит иногда тетка Ялосовета. — И голос изменился. Басок пробивается.
Самой милой мне мыслью стала мысль о хате. Сам сложу, по бревнышку, по соломинке покрою, пусть только потеплеет да прибавится день. До каких же пор в шалаше будем жить?
Мне надо вставать раньше всех, чтобы зайти и разбудить Василей — Силку и Обору. Кибкало подымается сам, у них часы есть, да притом не простые, а со звоном. Захожу сперва к Силке. Будить его не просто. Ведь все Силкино семейство спит мертвым сном. О том, как спят Силки, знает все село. Бывало, минут десять стучусь в окна, пока добужусь. Вначале мне в этом помогала маленькая Силкина сестренка Надя. Чуть постучу в окно, а она:
— Ма-а! Кто-то в хату лезет…
