Прошел станцию «Эл». Ее не узнал сквозь метель: «Эл» или «А». Вглядываюсь во мрак из-под инея на бровях. Что это?! Огонек! Наш огонек… Но откуда ему здесь взяться? К нему ведь еще идти да идти. А он — здесь. И не играет, не искрится, как всегда. Что за наваждение? Остановился, присмотрелся внимательнее — два огонька, близко друг возле друга. Или это у меня в глазах двоится? Вытащил закоченевшие ладони из рукавов шинели, потер пальцами обмерзшие ресницы, стало чуть виднее. Так и есть — два огонька! И стоит кто-то шагах в пяти. Или двое?
— Это вы, хлопцы? — спросил, замирая от предчувствия, что это не хлопцы.
Огоньки светились неподвижно; они были зелено-желтые, и я, догадавшись, но еще не признаваясь себе, кто это стоит, попятился.
«Волк… Это же волк!» Я почувствовал, как волосы на голове начали будто отвердевать, вроде им стало тесно под шапкой и пилоткой. Не знаю, то ли мне показалось, то ли я и впрямь сказал: «Пошел вон!» Но только волк не пошел вон, а все так же сидел и светил глазами.
— Цюця, на! — сказал я ласково, подхалимски и, холодея от страха, протянул волку ладонь, словно на ней лежал козленок бабки Остапихи. — Цюця, на, на!..
Так мы, маленькими, всегда подзывали к себе собак и показывали им что-нибудь на ладони, потом играли с ними.
Волк не отступался, но и вперед не шел, а стоял — вроде потешался. Мне даже показалось, что он сидит на задних лапах и улыбается во мраке, как дедушка. Тогда я осмелел, рассердился и заорал:
— А ну, пошел вон, псина! Пошел, говорю! Мне тоже на линейку надо! Слышь? Или ты оглох?! Ах ты ж… — Я хотел обругать его «волчищем», «вором», но запнулся и сказал нежно-нежно, дрожа и стуча зубами: — Ах ты волчик-братик. Ворюга несчастный! Расселся как барин… Пусти, говорю тебе!
В волчьих глазах вспыхнул зловещий стеклянный отблеск, и мне стал хорошо виден он весь, высокий, худой — две тени: волчья и моя. Я оглянулся: от горы, то бросая лучи вверх, то упираясь ими в сугробы и телеграфные столбы, вдоль дороги светили две фары. Машина!! Посмотрел туда, где только что сидел волк, — никого, только снег у межевого столбика змеится.
Фары приближались, били мне в глаза, но я все равно смотрел прямо на них и махал обеими руками, шепча: «Возьмите, дядя… Возьмите, дядя… — А сердце едва не выскакивало, толкается в комбинезон на груди. — Возьмите, дядя…»
Уже стало слышно мотор. Он ревел на всю свою мощь, и фары не притухали, как это бывает, когда шофер собирается остановиться и сбавляет газ.
А может, он не видит? Может, едет и дремлет? Неужели не остановится? Да не останавливается же!
Когда машина поравнялась со мной, я закричал изо всех сил в еле освещенную приборами кабину:
— Возьмите меня, дядь! Здесь волк!!
Но машина проревела мимо, ударив мне в лицо снежной пылью и бензинным перегаром. В сугробе она слегка забуксовала, задние колеса занесло в сторону, мотор взревел еще сильнее. Я рванулся вперед и, захлебываясь дымом из выхлопной трубы, вцепился пальцами за обледенелый буксирный крюк. Это была полуторка… Я еще ни разу без Василевых рук не доставал до борта, и если бы не волк, если бы не его глаза, которые только что зеленым холодом заглядывали мне в душу, я, наверно, так и не подцепился бы. А тут — достал. И удержался. И никакая сила не оторвала бы меня от борта… Дальше было просто: выжался на руках (не зря дрова таскал да рубил ежедневно, хватило силы) и очутился в кузове. Пошел к кабине, пошатываясь оттого, что кузов подбрасывало да и ноги устали, пока бежал, держась за крюк. Брезентовый верх кабины хлопал по ветру, а в кузове, когда сел на дно, пахло теплой мукой. Я никогда не слыхал, чтобы мука пахла холодно, всегда от нее дышит теплом. Ощупал мешки, четыре или пять, — так и есть: мука или отруби. Я прилег на них боком, дотянулся к обледенелому окошку кабины и крикнул:
— Дядя! Там впереди двое хлопцев идут, возьмите их!
Стекло медленно опустилось, и я услышал:
— Прицепился все же, гаденыш! Ну, я тебя покатаю. Ты у меня покатаешься…
Машина рванула еще быстрее и засигналила длинным злым сигналом. Я стал коленями на мешки — впереди в свете фар махали руками Васили, Силка и Обора.
— Остановитесь, дядя! — закричал я, наклонившись близко к окошку. — Мы на завтрак опаздываем. И волки вокруг! — И увидел на шофере шапку с козырьком. — «Фриц! Это же он!»
— Я вас возьму-у… Вы у меня сегодня покатаетесь! — сказал Фриц каким-то звериным голосом.
Что за человек?.. Волк и тот был смирнее. А этот завезет куда-нибудь да еще и изобьет, гляди.
Ничего, возле маслобойки, врет, притормозит. Возле маслобойки ухабы такие, что с ходу не проскочит. А там еще и возле моста, перед самым настилом, выбоина была. Как-нибудь соскочу. Но ни против маслобойки, ни возле моста шофер не затормозил, и я едва не перелетел через борт — удержался за мешки. На улице, единственной широкой улице райцентра, не видно было ни души. Только свет от фар бил по окнам да железным крышам одноэтажных домов. Шофер снова чуть опустил окошко и спросил мирно так, даже ласково:
— Ты мой номер видел?
