Но наконец я набрел на поляну. Небольшая, круглая, как зеленое блюдце, вся залитая горячим солнцем, наполненная запахами трав. Здесь было много папоротника и каких-то желтых осенних цветов. Не поляна, а сказка. Любуйся — не налюбуешься, дыши — не надышишься.
Утерев рукавом вспотевший лоб, я быстро прошелся по поляне несколько раз, заглядывая под каждый куст, но нигде ничего не заметил. Должно быть, сюда или никто не заходил, или только настоящие друзья леса.
Сколько я задержался на этой поляне, не знаю. Но когда снова нырнул в чащу, то Юрки нигде не было.
«Наверное, ушел вперед, — решил я и ускорил шаг. — Еще подумает, что я нарочно отстал».
Шел быстро, только лопата звенела по веткам да шелестели кусты. Прошел уж, наверное, метров триста, а Юрки все не было. Тогда в голове мелькнула мысль: «А может, он меня бросил? При Антоне Антоновиче не посмел и решил это сделать тайком».
Я стал себя успокаивать. Ну и пусть, обойдусь без него. В конце концов, не обязательно идти вместе. И стал звать Толика Думу.
— Ого-го-го-го-го-го-о-о-о… — послышалось в ответ, будто из глубокой ямы.
Значит, ребята ушли далеко. Нужно торопиться. Но тут же подумал: «А вдруг Тарадайко заблудился или ногу подвернул?»
Иначе б я его уже догнал. Надо еще покричать.
— У-у-ра-а-а-а… — ответило мне эхо.
Крикнул еще раз и еще. Тихо. Как сквозь землю провалился! Или не хочет отзываться?
«Ну уж сейчас найду и прямо скажу — нечего из себя корчить обиженного», — решил я и, отсчитав тридцать метров вправо — мы шли на таком расстоянии друг от друга, — вернулся назад.
Юрку нашел минут через пять. Он лежал скорчившись и тихо ойкал.
Я склонился над ним:
— Что с тобой?
— Живот… — простонал он. Лицо его было бледным, на глазах слезы. — Болит… внизу… Не могу идти…
— Чего ж ты мне не крикнул? Вернулись бы назад.
Юрка, кривясь от боли, сказал, что боль в животе не давала кричать. У него еще с утра началось, но он думал — пройдет, и никому о том не сказал.
— Ну и зря. Что же теперь с тобой делать?
Юрка виновато хлопал глазами.
— Полежу малость, может, пройдет. Я покачал головой.
— А если нет? Если у тебя что-нибудь такое… Может, надо скорей в больницу?
Услышав про больницу, Юрка побледнел.
— Нет, нет, что ты! Я сейчас встану и пойду, — он сперва сел, а потом, держась за живот, стал подниматься.
Я помог ему встать.
Но, ступив шагов пять, Юрка снова сел, а потом лег, держась за живот руками.
— Нет, не могу, — прошептал он.
Придется нести, решил я. Нести до просеки, где ждет Антон Антонович. Он что-нибудь придумает.
— Не донесешь, — сказал Юрка. — Я тяжелый. Лучше зови хлопцев, пусть придут и помогут.
— Донесу, — бодрился я. — А звать — пустое дело. Они уже далеко. С тобой нужно спешить.
Юрка обнял меня за шею, и я поднял его на руки. Идти было тяжело. Мешали ветки, цепляясь со всех сторон. Пройдя шагов сто, я запыхался, пот заливал мне глаза, ноги подламывались.
— Оставь меня и беги за хлопцами, — просил Юрка. — Один не донесешь.
— С передышками донесу, — упорствовал я. — Давай садись мне на закорки.
Нести на спине мне было удобнее, но Юрка сказал, что ему больно. Я снова взял его в охапку и, напрягая силы, пошел по узенькой тропинке.
С каждым шагом Юрка становился все тяжелее, а тропка делалась все у́же и, казалось, вот-вот совсем исчезнет или заведет в такую чащобу, из которой не выбраться.
Тогда я стал воображать, что Юрка легкий-легкий, как пушинка, и его ничего не стоит нести, что тропка впереди становится все шире и шире и через десяток-другой метров выведет на солнечную просеку, где нас ждут ребята и Антон Антонович.
И стало мне от этого легче и веселей на душе, и даже когда Юрка сказал: «Передохни!», я хотел еще пронести. Но он все-таки настоял, чтобы я позвал ребят. Они уже были где-то рядом. И правда, их голоса слышались совсем близко.
— Иди-и-ите сю-у-у-да-а-а! — закричал я.
— Чего-о-о-о? — раздался в ответ голос Рябоконя. — Иди-и-и-те вы-и-и ссю-у-у-да-а!
Пришлось крикнуть, что с Юркой плохо.
Мы сообща вынесли товарища на просеку и стали хором звать Антона Антоновича.
Он прибежал через несколько минут и, узнав, из-за чего такой шум, только спросил:
— Кто из вас шибче всех бегает?
Ребята посмотрели на меня.
— Вон той дорогой, — показал мне лесник, — только что поехал на подводе наш объездчик Михайло Петрович. Нагони его. Пусть вернется к нам. Юру надо немедленно отвезти в больницу.
Я опрометью помчался.
Когда Юрку бережно положили на телегу, устланную лесным сеном, он пристально посмотрел на меня своими большими серыми глазами, в которых стояли слезы, и будто хотел что-то сказать. Но подвода тронулась, а он так и не сказал ни слова.
Перед большой переменой, как только учитель географии Антон Петрович сказал «до свидания» и мы ринулись с мест, на пороге класса выросла пионервожатая Нина. Глаза ее весело сияли, круглые щеки алели ярче пионерского галстука.
— Внимание, внимание! Письмо с Ярославщины, от пионеров Алексинской школы! — И помахала над головой большим белым конвертом.
