— Неужели и теперь Юрка с тобой не будет разговаривать? Ведь ты его, считай, от смерти спас.
— Не будет, и не надо, мне-то что?
— Пусть только попробует, — насупилась Наталка. — Я его так отчитаю, не посмотрю, что хворый.
От этих слов мне снова стало радостно, захотелось и ей сказать что-нибудь хорошее. Но я не знал что и только попросил:
— Не нужно, а то еще подумает, что ты за меня заступаешься.
— Пускай думает что хочет, — выпалила она и покраснела.
В Желудевке возле больницы мы даже вскрикнули от неожиданности — смотрим: стоят, опираясь на велосипеды, Толик Дума, Борис Чамлай и Степан Муравский. Они сразу к нам:
— Где же вы были? Выехали вон когда, и все нет.
— Почему не сказали, что поедете к Юрке?
— Это не по-товарищески!
Я не знал, что ответить в оправдание. Выручила Наталка.
— Чего раскричались? Мы сперва хотели узнать, пускают ли к Юре. А если пускают, то проведать его в воскресенье всем классом. По дороге заехали в лес нарвать ему цветов. А вы чего?
— Не слышала разве, как стыдил нас Юхим Юхимович, — за всех ответил Степан. — Вот и мы тоже решили.
Но Наталка и тут взяла верх.
— Он же не сказал, что обязательно сегодня. Нужно организованно. Ну да ладно. Узнали, где Юра лежит?
— Нет. Вас ждали.
Тогда Наталка поставила свой велосипед к забору и заявила:
— Постойте, я сейчас все узнаю. Моя тетка работает здесь медсестрой.
Она быстро вернулась и велела всем идти за ней.
Велосипеды мы поставили под деревом, а сами пошли к окну Юркиной палаты. Наталкина тетя Оксана обещала ненадолго открыть окно, потому что в палату нельзя: сегодня неприемный день.
Больничный корпус стоял в большом саду, в котором пахло яблоками и грушами. Под каждым деревом полно падалицы, которую никто не собирал.
Одно из окон открылось, и оттуда выглянула девушка в белом халате. Она совсем не походила на тетку — ей было лет двадцать.
— Ведите себя тихонько, громко не говорите, — предупредила она. — Даю вам по три минуты на каждого. Юра уже чувствует себя хорошо, но утомляться ему нельзя. Кто из вас Филипп? Его Юра просил заглянуть первым.
Я удивился. Чего это вдруг у него такое желание?
Медсестра посмотрела на меня и заулыбалась:
— Так это ты нес его в лесу на себе? Молодец! Юра очень благодарен и хочет тебе об этом сказать. Разговаривайте, а я пока выйду.
Под окном я увидел два кирпича. Должно быть, кто-то принес их, чтобы было повыше. Я тоже встал на кирпичи и заглянул в палату. Юркина кровать стояла слева, у стены. Он лежал, укрытый белой простыней, и сам был белый, как простыня, а запавшие серые глаза стали еще больше.
Я поздоровался, спросил, как он себя чувствует. Юрка растерянно улыбнулся.
— Хорошо. Врач говорит, дня через два начну ходить. — И замолк. Потом тихо так: — Прости меня, Филипп… Я… такой… Я… знаю… Мне стыдно перед тобой… Врач говорил… если б на два часа позже… А ты нес меня… Спасибо, Филипп. — На глазах у Юрки блеснули слезы. Он отвернулся.
И у меня вдруг слова застряли в горле, я не знал, что ответить.
Пока мы оба молчали, в палату вошла Наталкина тетка.
— Что, поговорили? Вот и хорошо. Быстрей заглядывайте все разом и убегайте, а то главный врач идет.
Я отступил от окна, и на кирпичи сразу же вскочила Наталка с букетом цветов.
— Это тебе от нас, — положила она букет на подоконник и, не давая слова сказать другим, стала расспрашивать Юрку, что ему можно есть и что принести в следующий раз, какую книжку хотел бы прочесть, рассказала про письмо алексинцев и про наши отметки за эти дни. Тарахтелка, да и только!
По дороге домой, когда мы немного отстали от ребят, Наталка спросила меня, почему Юрка был как будто заплаканным. Я рассказал.
— Он понял, какой ты… — и замолкла, будто ей не хватало слов.
— Какой же?
— Хороший, настоящий друг, — и Наталка, вырвавшись вперед, стала догонять ребят.
Я тоже налег на педали.
На следующее утро пошел дождь. Он лил как из ведра. Небо затянуло серыми тучами, они наплывали из-за леса, проносились над селом и пропадали за горизонтом.
Я вспомнил вчерашнюю поездку к Юрке, вспомнил слова Наталки, что ей нравится, когда холод и дожди.
Вот чудо-юдо! Как можно любить такое?!
— Должно быть, дождь надолго, — сказала, войдя со двора, мать. — Может, наденешь пальто и сапоги?
— Тоже скажешь! — улыбнулся. — Это ж не зима. А сам подумал: «Чтоб Наталка смеялась!»
В школу пошел в ботинках и в костюме, накрывшись старым Ольгиным дождевиком. Что он девчачий, меня не смущало, главное, не промокнуть. Но лучше б я промок в тот день до нитки или еще хуже — увяз бы по уши в грязи. Лучше бы…
Эх, да что там говорить «лучше бы», если в классном журнале против моей фамилии появилась двойка за поведение. А случилось это так. Шел урок ботаники. Марина Марковна велела всем приготовить домашнее задание: цветковое растение.
Каждый положил на край парты листок бумаги, к которому был пришит нитками засушенный цветок со стеблем, листочками и корнем.
