— И снова кузнецы-молодцы заваривают новую сталь и куют на наковальне богатырскую саблю три дня и три ночи. От ударов их молотов гудит земля, а бояре-богатеи да капиталисты дрожат от этого страшного грома. И приходит Фет Фрумос рано-раненько и говорит: «Давайте, умельцы-кузнецы, саблю!» Втроем взялись могучие кузнецы, кряхтят и охают, а поднять ее с наковальни не могут. И тогда сам он поднял ту саблю богатырской рукой и понес ее из каменной кузницы. Взмахнул раз — могучий ветер поднялся, взмахнул другой — гром загремел, взмахнул в третий раз — молнии ударили и горы Карпатские эхом отозвались. «Вот эта подходит!» — сказал богатырь. Свистнул трижды — и из кодров зеленых прискакал белогривый скакун, жаркими углями вскормленный, ярким огнем напоенный. Из ноздрей — пламя, а из-под копыт — искры летят. И вскочил на коня отважный богатырь, а конь взлетел на высокую скалу, что над Днестром-рекою нависла, а оттуда — на украинский берег, там как раз Октябрьская революция шла. А тем Фет Фрумосом был…
— Григорий Иванович Котовский, — подсказываем мы хором.
— А дальше, дедушка, — не терпится мне.
— А я сразу догадался, что это про Григория Ивановича, — хвалится Георгице.
— Ну, если так, то сам и рассказывай дальше… — усмехается дедушка.
— Не могу.
— Почему же? Неужели не учили историю?
— Про Котовского знаю. Григорий Иванович — герой гражданской войны, громил белых панов под Киевом, Юденича — под Петроградом, был отважным и сильным…
— Это все верно, но если не умеешь рассказывать, лучше молчи, — останавливает его Ленуца и, заглядывая дедушке в глаза, спрашивает: — А самого Григория Ивановича вы видели?
— Я тогда самым молодым был в его кавалерийской бригаде. Однако, видел, Ленуца, и даже разговаривал с ним.
— Какой же он? — спрашивает Георгице.
— Такой же, как на фотографии, и такой же, как в сказке. Но пора за малигу́цу[10] приняться да и брынза уже холодная.
— Нет, еще расскажите, — прошу я дедушку и смотрю на луну, которая уже взобралась на ветку абрикоса. — Глядите, вон и луна прикатилась послушать сказку.
— Да, Дануц, луна видела, как мы громили банды Петлюры, Махно, Тютюнника, Антонова. Своими лучами она серебрила саблю Котовского… Однако я что-то очень заговорился, а морить голодом вас не имею права — вы же мои гости.
Нет ничего более интересного, чем дедушкина сказка при свете полной луны, когда сказку эту слушают даже далекие виноградники, оранжевая от спелых плодов и отблеска костра морель, высокая чабанская колыба, задумчивый Георгице и зеленоокая Ленуца.
Нет ничего более вкусного, чем хорошо поджаренная мамалыга с брынзой, да еще когда ее ешь возле чабанской колыбы.
— Возле трех сосен, что видны отсюда, — рассказывает дедушка за ужином, — бились мы на саблях с польскими панами, которые напали на Украину и дошли до Днестра. За тем холмом белым-бела цвела тогда гречиха, словно снег среди лета выпал. На нас неслась вражеская кавалерия — тьма-тьмущая. И первым ворвался в ее ряды сам Григорий Иванович. Паны валились с коней, как снопы от могучего ветра. Там, за Яблунивкой, и мне довелось… Одного саблей, другого… Ну и ранили меня. Давно это все было, а будто вчера… — вздохнув, повторил дедушка.
— Рассказывайте, — просит Георгице.
Но дедушка при свете луны смотрит на свои часы и говорит как будто бы совсем другим голосом:
— Хоть завтра и воскресенье — выходной, но я ваш школьный порядок хорошо знаю. Поужинали и в колыбу. Там есть два одеяла и кожух. Ленуца — ляжет в уголке, а вы, герои, около стола. Сена хватит для всех.
Я долго прислушиваюсь, как в долине журчит ручеек, думаю об отважном Фет Фрумосе и могучем Катигорошке из украинской сказки. Должно быть, на том берегу Катигорошком с огненной саблей называют Николая Щорса…
А дедушка Танасе все еще не ложится, ходит вокруг загона, сторожит овец.
После уроков всем классом отправились в поле. Вез нас на грузовике Ленуцин отец.
Совет нашей пионерской дружины решил помочь колхозникам собирать виноград. О поездке мы знали еще с вечера и приготовили спортивные костюмы. С нами ехали старшая пионервожатая Лариса Ивановна и классный руководитель Иляна Григорьевна. Пионервожатая сидела вместе со всеми в кузове, а учительницу Ленуцин отец пригласил к себе в кабину. Ленуца ничего не говорила, но потому, как она усмехалась и поглядывала на нас, было видно, что девчонка гордится своим отцом-шофером. Только подъезжая к винограднику, она сказала:
— Наша машина может и виноград перевозить.
— Задавака… Мой отец — комбайнер и то я молчу.
Пока Ленуца болтала с подругами, мы с Георгице удрали от нее подальше и выбрали для работы два ряда виноградника.
— Это — «алиготе», — сказал Георгице.
— Здесь весь виноградник одинаковый, сажают ведь только один сорт.
— Вот здорово, — задумчиво проговорил мой друг. — Надо же — простой прутик, потом — лоза, листья. Сначала ягоды кислые, а пройдет время — сладкие, — и кинул несколько штук себе в рот.
Георгице не такой болтливый, как Ленуца, он любит больше думать. Да и мне за работой было не до разговоров.
