Было воскресенье, но в поле гудели трактора. Яблунивские механизаторы не отдыхали — шел весенний сев.
За холмами вовсю жарило солнце, а я пробирался сквозь туман, который казался мне густой пеленой. Я мечтал, чтобы он рассеялся днем и никто из яблунивцев не увидел бы меня за работой. Как ни говори, а я без спроса, как воришка, крадусь на поле чужого колхоза, даже другой республики. Но ведь не воровать же я иду, а сажать виноград. И все-таки без разрешения…
Я живо взобрался на холм — так воробей взлетает на крышу, держа в клюве кусочек булки величиною с него самого. Корзина с чубуками и лопатка казались мне удивительно легкими — небывалая сила играла во мне, руки рвались к работе.
Я словно вынырнул из белого моря. Вершина холма казалась выпуклым берегом, на котором стоят три сосны. Внизу было тихое море белого тумана. Из-за черной пашни выплывало солнце, брызгая лучами прямо мне в спину. Утренний воздух был приятно напоен сосной.
Мне казалось, что я Фет Фрумос, только вместо железной булавы в руках держу лопатку.
Скинув пиджак, я немного размялся, потому что в спешке забыл сделать зарядку. Хотелось даже запеть, чтобы песня с этого холма долетела до колыбы дедушки Танасе. И я запел, но тихо, побоялся, что меня услышит кто-нибудь из местных:
Корзину я спрятал за ствол самой толстой сосны, а сам с лопаткой в руках скрылся в белом море. Под ногами тихо шуршала прошлогодняя трава.
Выбрав самое солнечное место на склоне холма, я начал копать. Твердая, густо прошитая корнями целина не хотела поддаваться солдатской лопатке. Но в это утро я чувствовал себя настоящим Фет Фрумосом и думал: вот посажу виноград, развеется туман, поднимутся на холм люди и не станут его вытаптывать, потому что в это дело вложен труд. Все село удивится: кто это посадил? А я спокойно буду ходить в школу.
Тем временем туман постепенно делается прозрачным и медленно тает. Теперь мне уже хорошо видна крайняя хата Яблунивки, Днестр. Вот-вот покажется наш берег.
Глядеть по сторонам некогда. Взялся за дело — работай! Начинают ныть руки, но это с непривычки. Передо мною уже лежит рыжеватая, переплетенная корнями, вскопанная земля. Всего-то на несколько чубуков, а солнце уже настигло меня за холмом. От утреннего густого тумана остались одни воспоминания.
Именно тогда, когда я нагнулся, чтобы достать камень, заскрежетавший под лопаткой, кто-то крепко схватил меня за плечо. Я испуганно оглянулся. Надо мной стоял широкоплечий мужчина в очках, с записной книжкой в нагрудном кармане.
— Что ты тут делаешь? — спросил он сурово.
Я решил молчать.
— Говори! — сказал он, не отпуская моего плеча.
— Ну ынцелег, че спунець…[12]
И он заговорил по-русски. Стал расспрашивать: откуда я, почему вскапываю этот склон. Я же, улучив момент, когда цепкая рука отпустила мое плечо, кубарем скатился вниз по склону. Оглянулся только у дороги, которая вилась по берегу. Спрятавшись за кустом шиповника, я следил за тем, что будет делать этот человек. Я понял — это яблунивский агроном. Ему бы на мотоцикле ездить или на машине, а он, на мою беду, шел пешком через холм. Сейчас, наверное, заберет мою лопатку — она хорошая, удобная. Потом направится к соснам, увидит корзину с чубуками — и все пропало. Больше, Дануц, не показывайся на яблунивском берегу.
Нет, смотрю, мужчина подержал лопатку в руке и воткнул ее в землю. Потом, окинув взглядом вскопанное, пожал плечами и пошел по склону. На сосны даже и не посмотрел, хотя возле ствола белел на корзине кусок холста. Не знаю, о чем уж он подумал, увидев вскопанную землю, но, наверное, не о винограде.
Работать больше было уже нельзя, ведь мужчина в очках мог вернуться по этой же самой дороге.
Из села на выгон высыпали ребятишки играть в футбол.
Всю зиму думал, мечтал — и вот на́ тебе! Забирай лопатку, корзину и беги домой. Хорошо еще, что никому не похвастал. Впрочем, этого надо было ожидать. Поле — не лес, да еще когда рядом село. И я решил оставить черенки под соснами…
Как только мужчина скрылся за косогором, я не спеша пошел назад.
Одиноко торчала оставленная мною лопатка, подсыхали комья свежей земли. Взяв лопатку, еле-еле ползу наверх. С трудом передвигаю ноги. Прошлогодняя трава скрипит, как ржавая проволока. И солнце уже не греет, а печет. И сосны шумят тоскливо, и воздух пышет зноем. Вот дела… Столько думать, готовиться и вдруг — дядька в очках… Не мог выбрать другой дороги!
Я подхожу к корзине, снимаю холстину, чтобы высыпать чубуки на погибель солнцу и жестоким ветрам, а они, чудится мне, смотрят на меня живыми глазками-почками, шепчут: «Мы пустили б лозу, развесили бы сочные гроздья…»
И я уже не мог отдать их на погибель.
