К Днестру я не спустился — пошел поверху, вдоль озимых, которые уже зеленели и думал о своем: «Уж больно легко я сдался. Разве так поступает пионер? Ведь не дурное же дело затеял. Просто хочу, чтоб и на этом берегу рос виноград. Давать советы агроному не могу — еще мал для этого, а дружба с яблунивскими пионерами так просто не складывается… Нет, я не выброшу чубуки, а присыплю их в канаве, вот здесь, возле одинокого абрикоса. В земле они не погибнут… Да, видно, в одиночку мне не посадить виноградник. Придется признаться Георгице…»
С этими мыслями я взялся за работу. Осторожно, ровными рядами разложил саженцы — пусть дышат земляным духом, пусть набирают силы.
— Георгице, ты умеешь хранить тайны? — будто невзначай, спрашиваю я своего друга, когда мы возвращаемся из школы.
— Разве у тебя есть тайны? — Георгице недоверчиво зыркнул на меня глазом.
— Есть.
— Какие?
— Больно любопытный. Молчун — а тайны ему выкладывай!
— Да ничего у тебя нет, если не говоришь.
— А ты угадай.
— Что на озере научился плавать, я знал еще в прошлом году.
— Не про плавание…
— Хочешь построить ракету и полететь в космос. Про это я уже читал в книжках. Из разных жестянок ребята строили, но никто никуда не полетел.
— Не про ракету!
— Может, ты надумал смастерить лодку в сарае дедушки Танасе, и летом пуститься вплавь до Тира́споля или до самого Черного моря. Лодку-то можно сколотить, а вот в путешествие тебя отец не пустит. Все равно мы все поедем в пионерский лагерь.
Мой Георгице — молчун, а тут разболтался, как никогда. И все доказывает, как теорему.
— И совсем не лодку! — Я смотрю ему прямо в глаза.
— А что же ты хочешь строить?
— Ничего я не хочу строить.
— Тогда зачем весь этот разговор?
— Потому что у меня есть тайна.
— Если это тайна — держи ее при себе. Скажешь — это уже не тайна.
— Ты же мне друг?
— Кажется…
Георгице, видимо, рассердился, насупил черные брови и надул губы. А я свое:
— Спрашиваю — умеешь ли ты хранить тайны?
— Сам же говорил, что я молчун… Не люблю пустой болтовни.
— Тогда слушай…
Я привел его к себе домой и стал рассказывать, как мне пришла в голову мысль посадить виноград около Яблунивки.
— Стараешься для своего спасителя? — спрашивает Георгице.
— И для него тоже!
— Тут стоит подумать.
— Давай вместе подумаем и сделаем. Чубуки уже на том берегу.
И я рассказал другу о своей встрече с яблунивским агрономом. Георгице рассмеялся, а это уже много значит.
— Говоришь, кубарем вниз… Интересно. А почему ты прежде чем переправляться, ничего мне не сказал?
— Сам хотел.
— Да и вдвоем бы у нас ничего не получилось бы… — начал размышлять Георгице. — Надо искать третьего.
— Что знает третий — знает все село.
— А если надежный человек?
— Может быть, Нике Стежару?
— Нет, он будет хвастаться. Надо, чтоб кто-то стоял на страже.
— А твой Негруц?
— Он еще щенок — будет только крутиться вокруг нас. Возьмем с собой Ленуцу.
— Девчата знаешь какие?..
— Какие?
— Там же и работать надо.
— Ленуца с колонки воду носит, а в прошлом году на огороде всю картошку прополола.
Мне не очень хотелось брать Ленуцу, но если так хочет Георгице, если я уж раскрыл перед ним свою тайну, — пусть!
— Отправимся в субботу вечером, — подумав, твердо сказал мой друг. — Ночи теперь теплые, лунные.
— А что мы скажем дома? Правду?
— Нас не поймут и на ночь не отпустят. Лучше сказать, что идем к дедушке Танасе, а утром признаемся.
— Можно и так…
— Я сам поговорю с Ленуцей, — обещает Георгице.
— А может быть…
— К дедушке же мы вместе с ней ходим…
Я думал, что девчонка — ей лишь бы какая-нибудь затея — вприпрыжку побежит, когда Георгице откроет нашу тайну, а она начала выпытывать: да зачем, да почему.
— Не хочешь — не надо, только помалкивай! — сказал ей Георгице.
И мы решили идти вдвоем. С вечера и до рассвета можно многое успеть сделать.
В субботу я сказал маме, что мы пойдем ночевать к дедушке в колыбу. Мама пекла пирожки.
— Подожди, Дануц, — сказала она, — я передам дедушке гостинца — ему ведь приходится ночевать в поле. Он давно уже на пенсии, а за овцами присматривает, выручает наш колхоз. В прошлом году с его отары настригли больше всего шерсти.
Мне было неловко, я прятал глаза, но сказать правду не мог. Мама положила пирожки в целлофановую сумочку, проводила меня до ворот.
— Укрывайся потеплее. Хоть и в колыбе, а ночи еще холодные, — сказала она на прощание.
Я сделал вид, что направляюсь за село, но как только мама затворила калитку, тенью промелькнул мимо своего двора.
Мы договорились с Георгице встретиться возле магазина, как только начнет смеркаться. Переправимся последним рейсом.
Мой друг уже был на условленном месте, в руке он держал такую же лопатку, как та, которую я прошлым воскресеньем припрятал на том берегу. Около его ног вертелся Негруц.
— Что это у тебя? — увидев сверток, спросил Георгице.
— Свежие пирожки, еще горячие.
— Я хорошо поужинал. Неужели ты признался матери, вон она тебе и пирожки…
— Сказал: в колыбу… Это она дедушке послала.
— А мы их съедим… Идем, как раз паром причаливает.
— Никуда он не денется!
Мы побежали наперегонки — я, Георгице и Негруц. И вдруг:
— Ребята, подождите!
