Вверх, мимо ратуши, часы на которой были украшены еврейскими буквами и чьи стрелки бежали в другую сторону, как глаза у тех, кто читает Тору[347], мимо синагоги, называвшейся Новой синагогой, которая была старше почти любой церкви в городе (ибо евреи утверждали, что они жили в Праге со времени ее основания): однако она была черной и маленькой, совсем не величественной, а ее внутренние стены были черными от дыма свечей, горевших тысячу лет; когда актеры проходили мимо, кантор негромко пел с алмемара[348].
Дальше и дальше, под еще одной галереей, мимо закрытого сейчас рынка, клеток с гусями, утками и голубями; еще один темный туннель, бочки, сочащиеся водой; разные, но неотличимые друг от друга переулки разбегаются во все стороны; и вот, наконец, дом, который они искали, самый знаменитый дом квартала, перед которым, как всегда, собралась небольшая толпа.
Удивленная их появлением вместе с маленьким осликом без поводка или недоуздка, толпа раздалась и позволила актерам войти во двор. Том и его товарищ через внутреннюю дверь вошли в дом, поднялись по лестнице и направились по неосвещенному коридору. Том, шаря руками перед собой, нашел дверь и пошел через помещение, набитое женщинами и девочками, чьи бледные лица вытягивали свет из вечерних свечей; они шушукались между собой и смеялись, актеры прошли мимо них и оказались в дальней комнате,
Это был Йегуда Лев бен Бецалель, самый знаменитый из всех знаменитых мудрецов Праги. Евреи из России и Дамаска, Феца и Венеции приезжали сюда, чтобы спросить у него совета. Доктор Джон Ди, когда жил здесь, услышал о его мудрости, о его
Что бы актеры ни сказали рабби, какую бы хитрость ни применили, этого оказалось достаточно, чтобы заставить этого большого спокойного человека выйти из переполненной комнаты и спуститься во двор; там терпеливо стоял ослик, поводя большой головой из стороны в сторону; и рабби отослал других просителей, ждавших там, наклонился, уперев руки в колени, к Ослу и стал ждать, когда животное расскажет свою историю, — актеры пообещали, что оно сделает это само.
И Осел рассказал ему все, от начала до конца, а люди, пришедшие с ним, добавили недостающие детали. Рабби, который посчитал оскорбительным для бесконечной изобретательности всевышнего удивляться тому, что рассказывает Осел, дослушал его в молчании. И только потом спросил, что животное хочет от него.
«Я желаю, — сказал Осел, — сбросить с себя форму, в которой нахожусь сейчас, и приобрести тело, более подходящее духу, живущему во мне. Ибо не могу я ходить в собрания людей в таком виде. Меня с презрением отринут или сожгут как демона. Опять сожгут».
«А почему, — спросил тогда рабби (на еврейском языке, который старик-секретарь перевел на немецкий для Осла и его товарищей), — ты пришел ко мне? Почему ты думаешь, что у меня есть лекарство для тебя?»
Посетители посмотрели один на другого; никто не хотел говорить первым, хотя все знали, почему сюда, почему он. Он был Махараль[351], не только мудрый, но и добрый, и способный, благодаря своим знаниям и святости, совершать чудеса. Все знали, что однажды он сделал голема, фигуру, созданную из земли, похожую на мертвеца и на ту фигуру из грязи, которую впервые слепили Божьи пальцы; затем рабби при помощи молитв и других ритуалов, о которых мало кто знал и еще меньше осмелилось бы повторить, заставил голема зашевелиться, пробудиться, приподняться. Какое-то время тот сидел, роняя комья земли, покачиваясь и опираясь на локти, с изумлением глядя вокруг себя (или тогда он еще был неразумной глыбой, в которой сознания было не больше, чем в
