«Все это неправда, — сказал Махараль. — Такие вещи могут быть сделаны при помощи искусства, но обладающие истинным знанием держатся от них подальше. Вдавить свет в темноту, смешать чистое и нечистое? Те, кто занимаются этим, возможно, храбрые люди и, возможно, много знают, но пусть Всевышний, да будет он благословен, защитит меня от подражания им».
«Я не прошу вас делать то, что запрещено, — сказал Осел. — Только помогите мне понять, что я должен сделать, и я сделаю это сам. Я прошу то, что любой невежа может попросить у вас: наставления».
Рабби внимательно посмотрел на животное. Поскольку не запрещено, то, кажется, требуется; это будет мивца[355] — помочь любому существу в таком положении, в каком оно оказалось. Животное умоляюще глядело на него большими влажными глазами с длинными ресницами, и рабби неодолимо хотелось почесать ему голову.
И это тоже стало одной из тех историй, которые рассказывают о Махарале, по крайней мере в некоторых мирах; как он любил гулять по городу с ослом, который шел рядом с ним без повода или недоуздка и, как собака какого-нибудь аристократа, терпеливо стоял, глядя с собачьим вниманием на Махараля, который что-то по секрету говорил ему, хотя конечно (предположили наблюдатели) он говорил себе или для ушей Бога, ибо кто еще мог слышать его?
«У Торы шесть сотен тысяч лиц[356], — сказал Махараль Ослу. — По одному для каждого еврея, жившего во времена
«Это и есть искусство менять форму и субстанцию предметов», — сказал Осел.
Рабби ничего не ответил, и Осел добавил: «Так я прочитал у древних авторов».
«Все существа во вселенной возникают благодаря действию двадцати двух букв, — сказал рабби. — Сочетая разные виды их, получаем 231 врат[359]. И через эти врата вошли войска и легионы предметов, имеющих имя, во все три царства: Мир, Год и Душу».
«Не предшествуют ли они словам
«Возможно, — ответил рабби. — Мидраш[361] рассказывает, что Всевышний, да будет он благословен, попросил помощников для создания мира, и Тора ответила: возьми эти двадцать два, из которых я состою».
Он говорил простыми словами, и не только потому, что говорил на чужом языке; он говорил знаменитому своей простотой животному, чьи копыта цокали по булыжникам рядом с ним и чьи длинные уши подергивались и стояли торчком, как будто искали мудрых слов.
«Но даже с их помощью, — продолжал рабби, — потребовалось несколько попыток, чтобы создать мир, способный поддерживать себя: ему предшествовали более ранние миры, которые приходили и уходили, как искры, сыплющиеся с молота кузнеца, ударяющего по лежащему на наковальне железу».
Осел даже заревел: мысль о Юпитере или Иегове, который трудится на бесконечной кузнице, уничтожает свою работу и начинает заново, очень хорошо подходила ему — как будто он сам об этом подумал.
Рабби (не обращая внимания на то, что его прервали) продолжал объяснять, что первые вселенные состояли целиком из его Силы и его строгой Справедливости; каждую из них было слишком трудно сохранить, и они уничтожали сами себя; только уравновешенный другими Его качествами: Мудростью, Материнством и Супружеством, мир сумел остаться в живых и продолжает существовать в том месте, куда был призван.
«Но даже сейчас творение не завершено, — сказал рабби. — Сказано, что этот мир растет через последовательность Лет или
«А эпоха, которая грядет?» — спросил Осел.
«Рахамим[364]: Красота, Сочувствие, Милосердие».
На мгновение он остановился и опустил голову; так же поступил и Осел рядом с ним: как будто и он ждал этого века, до рассвета которого еще так далеко.
«Каждый Год, — сказал рабби, — длится семь тысяч обычных лет, и в конце каждого из них все вещи начинаются заново, но по-другому».
«Все вещи?»
«Некоторые говорят, что в прошлой
«А, — сказал Осел, — значит, должно».
«Другие говорят, что некоторые несчастные души, сформировавшиеся еще в прошлом Году, продолжают существовать в нынешнем и бродят по свету, всегда неудовлетворенные, нигде не чувствующие себя дома и не знающие почему».
Осел обдумал его слова и свое собственное положение.
