Эгипет. Том 2 полностью

«Возможно, — сказал он, — они величайшие ученые и одновременно величайшие глупцы. Ищут смысл, который они помнят или которого ожидают, но он всегда другой».

Рабби какое-то время шел молча, как будто проверял, правильно ли он понял замечание Осла и действительно ли это так.

«В любом случае, — наконец сказал он, — эти рассказы неверны. Есть только одна эпоха, один мир, одна Тора и одна душа для каждого человека».

Осел — достаточно мудрый, чтобы знать правду, и достаточно терпеливый, чтобы ждать, — не стал спорить с Великим Рабби. Он решил промолчать, хотя сам был доказательством того, что человек может иметь больше одной души, созданной для него на лоне Амфитриты^[365]. Он только остановился, растопырил задние ноги и послал струю мочи в сточную канаву; рабби тактично ушел вперед и не обратил на это внимания.

Работа была долгой, как и предупреждал рабби. Джорданисты сняли комнаты в доме, который назывался «Три Короля», die Heilige drei Könige^[366] (где однажды, уже в другом мире, будет жить и мечтать о метаморфозе Франц Кафка). Они опять начали играть, чтобы заработать себе на пропитание: в этом городе они были в большей безопасности, чем в любом другом месте империи. Помимо Онорио и Луция, они играли новую пьесу об Иоганне Фаусте, очень похожую на те, которые так любили пражане — только у них дьявол, которому Фауст продавал свою душу, был не schwarze Pudel^[367], а хорошо говорящий Осел.

И каждый день, когда у него было время, Осел шел в Еврейский квартал, к дому рабби, к знаниям и надежде.

Он выучил девять основных методов вычисления — или гематрии, — как их описал Моше Кордоверо^[368]. Каждая из букв, впервые создавших этот мир, имеет численный эквивалент, и следовало заменить одно имя на другое, имеющее то же самое нумерологическое значение, которое можно вычислить бесконечным числом способов, поскольку буквы названий букв — алеф для алеф, бет для бет — имеют собственные нумерологические значения, которые, в свою очередь, можно распространить дальше^[369], и тогда два идентичных в нумерологическом смысле слова никогда не являются полностью идентичными, потому что их значения получаются разными при других способах вычислений.

Он открыл для себя — хотя знал это раньше, и вообще ему казалось, что уже он знал все, чему научился, будучи ослом, кроме того как спать стоя и носить грузы весом с него самого, — что все имена божества, могущественные семамафоры^[370], которые есть тени идей, спрятаны в буквах, составляющих рассказы, истины и законы писания. Вся еврейская библия^[371] — не что иное, как одно Великое Имя, выраженное в квази-бесконечном чередовании алфавитных вычислений.

Но, чтобы это было так, каждая история, содержащаяся в писании, произошла в первую очередь лишь для того, чтобы быть записанной определенными словами, имеющими определенное числовое значение. Если бы Самсон подобрал не челюсть осла, а бедренную кость тигра, из истории исчезло бы одно из имен Бога.

«Неужели они не больше, чем сказки?» — спросил он рабби.

Они сидели (по крайней мере, рабби и его секретарь) во внутреннем дворике bet ha-midrash. Осел — после множества уроков оставшийся ослом — смотрел, как тупое перо рабби погружается в роговую чернильницу, которую держал секретарь, и чертит на бумаге червеобразные буквы, одну за другой.

«Нет, — ответил рабби. — Эти события произошли на самом деле, но они также имеют скрытое значение. Всемогущий благоволил Аврааму не потому, что тот был хорошим человеком, но потому, что он был Авраамом; и все же Авраам не стал бы Авраамом, если бы не стремился быть хорошим человеком. То же самое касается всех нас».

«То же самое касается всех нас, — сказал секретарь по-латыни. Idem ac omnibus^[372]».

Однако так ли это, касается ли это нас в той же мере, что и Авраама? Занятия продолжались, а Осел размышлял о своей собственной истории, которую он не мог представить себе прежде, чем она произойдет; эта история выдернула его из огня, как головешку из костра, отметила как носителя знания, которое он больше не понимает, привела в эту страну, в этот город и в этот переполненный людьми зловонный квартал. Как далеко придется идти, в каком виде, к какому концу.

«Неграмотные и невежественные, мы пытаемся выбрать добро, — подумал он, — и вести себя разумно: и, поступая так, мы выбираем то, из чего будут составлены истории — истории, которые будут воплощать, содержать или скрывать имена Бога, состоящие из тысяч и десятков тысяч букв. Эти имена — скелет сложившегося Мира, Год, в котором мы живем, и Душа, которую мы ощущаем внутри себя, — возникли из историй, которые мы творим. Но эти истории нельзя познать, пока наш труд не создаст их; поэтому нет и имен; поэтому нет и конца миру, который мы создаем».

«Не нам предстоит завершить работу, — сказал рабби маленькому ослику, — но и не вольны мы освободиться от нее»^[373].

Прошел год, прежде чем Осел нашел выход из своего затруднительного положения, и нашел его сам.