Он вспомнил тюрьму в Риме, в которой сидел так много лет, и все места, в которых побывал, пока находился в ней, на земле, под землей и на небесах: он вспомнил даже маленькое окно под потолком, через которое выбирался наружу. Он вспомнил всех, кого призывал посидеть с ним в тюрьме, все разговоры с ними и ответы, которые получил от них. А также все задававшиеся ему вопросы, на которые он отвечал. И — наконец-то! — он вспомнил, как узнал от одного из них, а также из собственной души, способ, при помощи которого опять убежал.
Его освободил предок, Гермес, рассказав план, который Джордано знал заранее, до того, как услышал его. Пошаговый план. «Теперь иди и освободи всех людей» — вот последнее, что сказал ему Гермес.
И он ушел из Рима на четырех ногах, пересек горы и равнины и пришел в этот золотой город. Сейчас он опять на двух, и ему надо завершить новую или старую Работу, как результат всего того, что ему дали; Работу, ради которой его спасли. Если он не сумеет довести ее до конца, тогда не надо было и начинать.
«Давайте начнем», — сказал он собравшимся вокруг вокруг него актерам. Он прикрыл наготу одеждой Фауста из их пьесы; полы кафтана были в пепле от петард и фейерверков, которыми демоны забросали бедного Фауста в конце пьесы. Том рассеянно бил в барабан, пока они разговаривали. В
«Начнем что?»
«Начнем освобождать людей от ограничений, — сказал Осел. — Раз мы начали с нас — то есть с меня, — давайте продолжим».
Бум, бум.
«И как мы можем такое сделать?»
«У меня есть план», — сказал Осел, бывший Осел.
Люди могут освободиться от своих уз, сказал он им, но не от всех, ибо это сделает их зверьми: именно узы делают их людьми. Решать, какие из уз ведут к счастью — это цель
«И как же, — спросил сомневающийся Том[382], — мы дадим всем людям то, что они больше всего хотят? Как мы сможем разговаривать со всеми мужчинами и женщинами сразу и, тем не менее, дать
«Как? — переспросил Филипп Габелльский, Осел, ставший Человеком. — Мы делаем это каждый день и дважды по праздникам. Мы… (тут он протянул к ним свои новые руки, его большие серые глаза горели; было забавно и грустно видеть, что они по-прежнему признают в нем своего старого товарища) мы поставим пьесу».
«
«Да, — он захлопал в ладоши, — поставим пьесу.
«Кто?»
«Любой, кто может внимать. Короли, епископы, рыцари, маги, крестьяне, жены, монахини, мудрецы, дураки, молодые, старые, еще не родившиеся, уже умершие. Все. Нашей сценой станет королевство, освещением — солнце, занавесом — ночь».
«Сцена — королевство! — крикнул один из актеров, подбоченился и поднял руку, чтобы зажечь глаза и души воображаемой аудитории. — Сцена — королевство. Актеры — принцы, зрители — монархи![384]»
«И какими
«Любовь, Магия,
«Религия, — набожно добавил актер. — Воля Всемогущего Бога колеблется под воздействием искренней молитвы».
«Хорошо сказано, — провозгласил Осел. — Иисус был величайшим из магов, и религиозные узы очень сильны: давайте решим, какая из всех религий лучше всего послужит человечеству, а какая принесет наибольший вред. Поддержим одну, отречемся от другой. Лично я (добавил он, к удивлению актеров) предпочитаю католическую веру. Но сейчас более полезно и удобно лютеранство».
«Так давайте выберем более полезную и удобную», — сказали актеры.
«Мы будем добрыми христианами и немцами», — сказал Осел.
«
«Мы будем осуждать папу и султана и любить каббалу,
«Аминь», — сказали они.
