«Не стать ли нам братьями? — крикнул Осел, Филипп Габелльский, и протянул им руки с девятью пальцами. — Давайте поклянемся быть верными друг другу, не вредить людям, только помогать, лечить и поступать по справедливости!»
«Клянемся, — сказали остальные. — Мы — джорданисты. Мы к твоим услугам».
«Нет больше ни тех, ни тех, — сказал Филиппо, — ибо больше нет Джордано. Теперь мы все братья. И мы братья всех тех, кто искал нас, мечтал о нас, надеялся, что такие, как мы, должны жить на земле или однажды будут жить; всех тех, кто является novatores[388] и желает творить все новое, всех тех, кто желал возвращения prisca theologia Орфея, Эгипта и Пифагора. Мы пригласим их всех. Для них всех братья станут приманкой и зверем, наживкой и рыбой[389]».
«Символ, — сказали актеры. — Нашему братству нужен символ».
Бывший Осел сел, подобрав полы кафтана — жест, который он не использовал много лет. Он поставил новый локоть на новое колено, положил новый подбородок на маленькую ладонь и забарабанил пальцами по новой гладкой щеке.
«Роза, — наконец сказал он. — И крест».
Актеры посмотрели друг на друга и, подумав, кивнули. Роза и крест: хорошо.
«Fraternitas Rosæ-Crucis[390]», — сказал он. И актеры увидели слезы в его больших серых глазах. Роза, ибо он съел розы, символ многоименной Исиды, вырастив их в теплице своего сердца. И крест, но не христианский, а эгипетский, который он носил на своей волосатой спине; крест, который узнали актеры, монада, которую заново открыл доктор Ди и которую он объяснял бедному умершему Джордано в самой внутренней комнате замка, возвышавшегося над тем самым городом, в котором они сейчас сидели: crux ansata[391], маленький человек, уперший руки в бока, символ самого себя.
«А теперь пойдем, — сказал он, поднимаясь, — и понесем этот cemittá[392] до конца и возвестим о другом, лучшем мире, мире Милосердия-Красоты-Спокойствия, созданном нами для всех».
<p><strong>Глава пятая</strong></p>В это время на небесах шла война.
Впервые, много лет назад, ее увидел in chrystallo Эдвард Келли, тогда живший в Кракове: воинства ангелов вышли из сторожевых башен, стоящих в четырех концах вселенной: «красной, как только что пролитая кровь, — сказал он Джону Ди, — белой, как снег, зеленой, как листья чеснока или шкура дракона, и черной, как вороново крыло или сок черники»; четыре вида, из которых сделан мир, собрались воевать: и не прошло много времени, как они повстречались. Вслед за тем на нижних небесах души героев, великие дэмоны, духи-хранители и ангелы народов напали друг на друга. Они не могли знать, что сражение в небесах над ними велось за то, каким быть новому миру, которого никто из них не мог себе представить. Тем не менее, поскольку самые нижние властелины воздуха граничат или соприкасаются с самыми верхними властелинами земли, государства и народы, князья и церковь тоже заволновались и решили, что против них строят заговоры и самое лучшее — опередить врагов и нанести удар первыми.
В 1614 году начали появляться таинственные сообщения о Невидимых Братьях среди нас, о Всеобщей Реформации Всей Видимой Вселенной, звездных посланниках и Таинственнейшей Философии человекообразного креста (stella hieroglyphica), изложенной неким Филиппом Габелльским, которого никто не мог найти, чтобы поблагодарить или сжечь. И сотня других братьев, от Англии до Вены, независимо друг от друга заявили о себе: да, я посвящен в их планы и тайны; да, я солдат невидимой армии мудрости и мира.
А потом несчастье: в июне 1617-го Богемские Сословия встретились в Праге и избрали эрцгерцога Фердинанда Австрийского следующим королем.
Как могли сословия так поступить? Христиан Анхальтский убеждал, льстил и умолял их выбрать взамен него Фридриха, курфюрста Пфальцского, протестанта, который защитит права чешского протестантского большинства и всех его церквей, братств и прихожан, рыцаря sans peur et sans reproche[393], одного из любимцев всех небесных сил, чей тесть — король Англии Яков и чья жена названа в честь королевы Елизаветы, доблестной защитницы Англии, посрамившей испанский флот и пустившей его на дно. Но пока что никто не поверил в приятного молодого человека или его замечательную судьбу. И, как во сне, в котором вы ничего не можете изменить и делаете то, что не должны, сбитые с толку сословия в конце концов проголосовали за эрцгерцога Фердинанда, сурового и ревностного католика, Габсбурга, деспота, очень способного и упрямого человека, который, безусловно, скоро будет избран императором.
