Им потребовалось несколько недель, чтобы доехать до Праги. Преобразование мира, через который вы идете, требует значительно больше времени, чем простая поездка. Во всех городах и городках Рейнской области народ рыдал, когда Фридрих и Елизавета проезжали мимо, как будто они забирали с собой родную землю. По другую сторону границы города и городки Богемии радостно встречали их и забрасывали розами; потом, когда они поднялись на горы, из леса вышла толпа косарей, крестьян-гуситов (или актеров, переодетых в них), стучавших цепами; их предводитель, гуситский проповедник, произнес долгую речь, наполненную благословениями и приветствиями. Под их правлением земле Гуса бояться нечего.
И пусть они оставались просто двумя счастливыми людьми, молодыми родителями (один сын уже пронзительно кричал в кроватке, вторым она была беременна), могущими обижать своих новых подданных и наступать им на все любимые мозоли, но разве это было важно? В Праге наряды Елизаветы шокировали кальвинистов, ее грудь была символом, конечно, но одновременно и просто женской грудью, слишком открытой. Король плавал голый во Влтаве, а она и ее дамы смотрели на него с берега, к ужасу старейшин. Пускай бормочут что хотят, лучше посмотрите, как он выходит из волн, словно Леандр, словно юный речной бог. Еще больше людей было шокировано, когда она решила сбросить древний крест с распятым Христом, стоявший посреди Карлова моста. Христос совершал чудеса для тысяч, его приколоченные гвоздями ноги стали гладкими от поцелуев верующих. «Этот голый пловец», сказала мстительная Елизавета[398]
Бывшие джорданисты — неузнанные своей старой публикой, перед которой они когда-то играли Faustspiel[399] и комические выдумки осла Онорио, — играли под эгидой короля и королевы, перед разодетыми в золотую парчу людьми, в пражских дворцах и особняках, под музыку из античных пьес; они играли драмы, бывшие великими Обещаниями, в которых действовали ипостаси Добродетели и уморительного Порока, а зрители смеялись, плакали и решали изменить свою жизнь. Они играли «Изгнание Торжествующего Зверя»[400], они играли «Свадьбу Души Деятельной и Души Терпеливой», они играли «Апофеоз Рудольфа II на Счастливых Островах». Хотя Филипп Габелльский и его труппа не стали участвовать в праздничной процессии Всех Систем Мира, прошедшей, быть может, преждевременно, по улицам в честь королевской четы — как можно изобразить его бесконечную, вечно продолжающуюся вселенную с солнцами и планетами? — но они могли смотреть и смеяться. Ученые из Каролинума[401] представили мир по Птолемею, со сферами, эпициклами и зеленой Землей, оберегаемой Божьими руками, зрачком его глаза; мастера из императорской обсерватории изготовили видение Тихо Браге: акробаты, одетые планетами, летали как журавли вокруг солнца из золотой фольги, причем солнце и планеты вместе кружились (толпа ахала, следя за их полетом) вокруг той же самой зеленой Земли[402]; за ними тридцать волов везли большую повозку Коперника со стеклянным солнцем, внутри которого ярко горела огромная лампа — солнце освещало все планеты, закинутые в пространство, включая маленькую Землю. В сиянии стеклянного солнца можно было разглядеть лик Всевышнего, но некоторые говорили, что он скорее похож на Галилея. Следующей появилась веселая повозка Кеплера, орбиты планет вокруг центрального солнца изображались пятью геометрическими телами, из каждого из них можно было налить соответствующий ликер: старое пиво — Сатурн, белое вино — Венера, золотое токайское — Юпитер; быть может, вино раздавалось слишком свободно, но постепенно шествие смешалось, повозки столкнулись, волы и серые лошади стали толкать друг друга, кучера не сумели их остановить, и, наконец, все Системы Мира стали раскачиваться, флаги, объяснительные надписи, сферы и mappamundi[403] попадали друг на друга, в конце концов только штукатурка, дранка и бумага, и безнадежно перемешались; священники, ученые, ремесленники и сторонники каждого учения начали драться, солнце Коперника потухло, актеры, одетые планетами, срывали наряд то с одного, то с другого, открывая под ним голое человеческое тело. Так что все повеселились до упаду, хотя некоторые из присутствующих восприняли это как тревожное предзнаменование: нарисованные миры столкнулись, и, тогда — почему не миры, которые они изображали?
