Эгипет. Том 2 полностью

Тем не менее, царствование короля Фридриха и королевы Елизаветы продолжалось. Взявшись за руки, они ходили по замку Рудольфа, ели на драгоценных камнях Рудольфа, вытаскивали альбомы Рудольфа и переворачивали великолепные листы; Фридрих попытался смахнуть с одной из страниц позолоченную муху, и оказалось, что она нарисована! И они хохотали, хохотали, хохотали вовсю. А это что за комната? Старый антиквар (он служил Рудольфу и сохранился, как эгипетская mummia^[404], потому что постоянно имел дело с сокровищами), открыл узкие узорчатые двери и ввел их комнату-тетраду, находившуюся в центре замка, который сам находился в центре мира (как и любой настоящий замок). На стенах висели портреты Арчимбольдо^[405]: Лето Осень Зима Весна; Огонь Вода Земля Воздух; Север Юг Восток Запад. Они взялись за руки.

В центре комнаты, в геометрическом центре пола, стоял горбатый черный комод, обитый железом; он ждал, когда его откроют.

Очень скоро наемная католическая армия отправилась в Богемию, чтобы подавить мятеж Богемских Сословий и сбросить так называемого короля, которого, по их словам, они помазали на престол. Объединенные силы — силезцы, австрийцы, баварцы, итальянцы, савояры, испанцы, фламандцы, французы — двинулись к Праге. Как и положено уважающей себя армии, за собой солдаты оставляли ад Брейгеля^[406]: беззащитные беженцы, трупы животных со вспоротыми животами, мертвые дети, горящие фермы. Все это время протестантские войска собирались в Праге, и их полководцы клялись королеве в верности.

На битву шли и другие войска, которых не видели, но, быть может, чувствовали католические воины; они шли за армией или вели ее. Херувим, серафим, nerozumim^[407]. Ночью через Бемервальд^[408] прошла более материальная армия, уверенно миновав высокий лес: четырехногие тени, длинные и низкие, рыжие и бурые, серые и черные, с горящими глазами и высунутыми языками. Пробуждаясь, они становились опять католиками, утраквистами^[409], протестантами, кальвинистами, православными, но по ночам они знали, на какой они стороне: там, где их не ненавидят и где, если они помогут победить, примут их службу, простят их преступления и будут чтить как бойцов за будущий мир.

В день битвы маленький рыжий Христиан Анхальтский, командир королевских войск, поднял на вершине белого холма близ Праги гигантский королевский стяг из желто-зеленого бархата с девизом Diverti nescio, «Не знаю другого пути». Однако никто не мог прочитать эти слова, ибо здесь и везде господствовало глубокое мертвое спокойствие, неподвижное и прозрачное, как стекло; при свете зари вражеская армия внезапно оказалась поразительно близко от них, как будто они, повернув по коридору, увидели себя в зеркале. Ужасающая ясность: те, кто находился в авангарде протестантов, могли видеть (те, кто выжил, запомнили это на всю жизнь) зубы и языки капитанов католической армии, выкрикивавших команды.

Битва за конец мира оказалась долгой. Дамы и дети, собравшиеся вместе с королевой на башнях замка, наблюдали за ее ходом: в фокусах огромных параболических зеркал императора Рудольфа обе армии, отчетливо видимые с такого расстояния, казались игрушечными, висящими в воздухе вверх ногами. Королева и ее дамы оплакивали раненых и убитых, выкрикивали имена своих личных любимцев, когда могли различить их в плотной дерущейся толпе. Другие воины сражались, казалось, в хаотичном небе вокруг них. А кто — или что — неуклюже шагает из арьергарда богемцев? Невозможно высокий. Дамы собрались у зеркала, чтобы лучше видеть. Посмотрите, какой урон он наносит врагу! Человек? Зверь? Наш? Чей?

Это человек из земли, которого вызвал к жизни и натравил на врагов великий Рабби. После долгих раздумий Махараль преодолел свои постоянные сомнения; и, хотя он был уверен, что его вину никогда не простят и после смерти его душа спустится в Шеол^[410]; он спросил себя: хорошо ли это для евреев? Если он поможет королю Фридриху и город сможет устоять, то тайные обещания, данные императору Рудольфу, будут исполнены. Если нет, значит нет; для евреев не будет ни пощады, ни справедливости.

Смотрите, ядро оторвало ему гигантскую руку и бросило ее в грязь, но, похоже, он непоколебим. Безглазый и безносый, он видит и чувствует запахи и продолжает сражаться; он топчет раненых и убитых, и католики отступают перед ним. Наконец опустилась темнота, и тогда на поле боя появилась та, другая армия, те длиннохвостые тени, которые упрямо следовали за католиками через Богемию, и перед лицом такого ужаса — волчьего войска — армия католиков сломалась. Битва закончилась. Повсюду лежали мертвые, но, хотя ночные вороны уже почувствовали сладкий запах смерти, эти волки не будут пировать: как и львы, благородные «взъерошенные спины» никогда не тронут мертвых людей. С рассветом они исчезли, и тогда на поле появились повозки, наши и чужие, чтобы забрать мертвых и почти мертвых.