Близ центра Подачки поместили наблюдавший за ней тихий Разум, спроектированный так, чтобы он наслаждался спокойной жизнью и в то же время испытывал гордость за свою малодеятельную, но ревностную службу по надзору за неисчислимым количеством оружия со скрытым наступательным потенциалом, который лучше было бы никогда не использовать.
Пятьсот лет назад далеким от реальности специализированным Разумам боевых кораблей, как и всем прочим, задали вопрос об их дальнейшей судьбе; те, кто избрал Хранение на Подачке, предпочли спать до тех пор, покуда в них не возникнет потребность, – они погрузились в долгий сон, зная, что пробуждение означает сражение и, возможно, гибель. Однако же все Разумы сошлись на том, что в отсутствие войны их следует пробудить лишь в том случае, если Культура примет решение о Сублимации. Пока же они дремали в темных залах, как гневные боги войны из далекого прошлого, тайно следящие за тем, чтобы настоящее было мирным, а будущее – надежным.
Разум Подачки оберегал их сон, слушал гулкую тишину и смотрел в расцвеченное пятнышками далеких солнц темное пространство космоса, вечно спокойный и несказанно довольный отсутствием всего, что представляло бы даже ничтожный интерес.
Подачка была предельно безопасным местом, а Гестре Ишмефиту нравились безопасные места. Тут было очень одиноко, а Гестра Ишмефит всегда стремился к одиночеству. Очень важное место, никому не известное, никого не интересующее и, наверное, не способное никогда никого заинтересовать. Это вполне устраивало Гестру Ишмефита – он был странным человеком и принимал это как данность.
Высокий, нескладный и неловкий, как подросток, несмотря на свои двести лет, Гестра Ишмефит всю жизнь чувствовал себя изгоем. Он подвергал свое тело переделкам (и какое-то время был красавцем), пытался сменить пол (ей не раз говорили, что она очень симпатичная), пробовал забраться подальше от родных мест (пересек пол-Галактики и поселился на орбиталище, совсем не похожем на его родину, но тоже приятном), пробовал свои силы в виртуальных грезах (по сценарию он, русалочий принц водяного корабля, доблестно сражался со злобным машинным роевым разумом и покорял сердце принцессы-воительницы из другого клана). Но, делая все это, он неизменно чувствовал себя неловко. Собственная красота была ему неприятна больше нескладности и уродства, так как тело казалось фальшивкой; то же самое было с превращением в женщину, только добавился еще и стыд, словно он обманом вселился в чужое тело; дальние путешествия в чужие края страшили необходимостью объяснять, зачем ему понадобилось покидать дом; жить дни и ночи напролет в виртуальном мире он считал неправильным, боясь погрузиться в вымышленную действительность так же глубоко, как русалочий принц в свою родную стихию, и окончательно лишиться связи с реальностью, которая даже в лучшие минуты была слабой, – сценарий вызывал неприятное ощущение, заставляя чувствовать себя рыбкой в чужом аквариуме, кружащей над облагороженными руинами замков. А под конец, к его великому разочарованию, принцесса-русалка сбежала к машинному роевому разуму.
Он попросту не любил говорить с людьми, не искал их общества и даже не думал о них как о личностях. Лучше всего он себя чувствовал в полном одиночестве – в это время его одолевало смутное и в целом приятное желание оказаться среди людей. Но как только все шло к тому, что желание будет удовлетворено, оно сменялось тошнотворным страхом.
Гестра Ишмефит был со странностями, хотя родился в самой обычной семье, у обычной здоровой матери и такого же отца, на самом обычном орбиталище, и рос в обычных условиях. По чистой случайности или из-за почти немыслимого сочетания характера и особенностей воспитания он превратился в такое существо, которого попросту не мог произвести на свет тщательно подправленный генотип Культуры. Моральные и психические отклонения в Культуре встречались реже, чем физические пороки развития.
Подправить невзрачную внешность или нарастить ненормально короткую ногу довольно просто, но, если дефект скрыт в самом человеке, все намного сложнее. Гестра неизменно принимал все как есть с невозмутимым спокойствием, и это озадачивало людей еще сильнее, чем присущая ему от рождения патологическая застенчивость. Почему бы не пройти курс лечения? – спрашивали его родственники и немногочисленные знакомые. Почему бы не избавиться от этой странной особенности, оставшись, насколько возможно, самим собой? Это нелегко, но вполне возможно, а к тому же безболезненно; процедура пройдет во сне; по пробуждении он ничего не вспомнит и заживет нормальной жизнью.
