И прятаться в домах не надо.
Последние лучи уже легки,
Лицо ласкают лапками младенца.
И птичьи голоса приглушенно тихи,
И ночь приблизилась, в глаза окон глядеться.
Паук, удав – растущие долги
Опутали и в кольцах придушили
Несчастное семейство.
И утром встанешь с правильной ноги,
Или с другой – напрасно мельтешили
Приметы ротозейства.
Вьюном вились, ласкали взор и слух,
Заманивали сладкими речами
Сирены агитпункта.
Закончилось кино, экран давно потух —
Ни проблеска впотьмах не замечали,
Просрочивши минуты.Соблазны отовсюду – в них все зло.
И не захочешь – клюнешь на приманку
Талантов лицедейства.
Рекламой на крючок – и подсекло.
Не золото в песке лежит – обманка.
Ай, караул, злодейство!
А младший мой нашел работу —
Пришлось побегать, поискать.
И с плеч долой одна забота —
По мелочам не опекать.
И так осмысленно стараюсь
Унять назойливую прыть,
И постепенно избавляюсь
От страсти поруководить.И в позу кролика вставая,
Прошу в момент очередной —
Я ни на что не намекаю,
Но – лишний раз звони домой.
Обнимают запахи опять.
Утром, днем и вечером росистым
Только отправляюсь погулять,
Окунаюсь в облако душистое —
Розовым потоком льется с крон.
По-особому волнует осыпь бурая —
Отдаленный колокольный звон
Чудится – все ближе осень хмурая.А покамест теплый аромат
Продолжает жизнь – не умиранье,
Я вступаю в розовевший сад
Каждый день на первое свиданье.
Обветшалый дощатый стол и скамья,
Посеревшая от непогодья,
Встречи ждут, как ушедшего сына семья,
С полугодья и до полугодья.
Мы приходим и чаще садимся за стол,
На семи ураганах стоящий,
Чем проведает сын. За моря он ушел —
В переулок, на жизнь отстоящий.Утешаем себя – не дорос он пока
И не понял, как близкие хрупки.
А туда, где скамья, и струится река,
Мы придем на субботней прогулке.
Иссохло. И самой надоедает
Жевать изжеванную жвачку бытия.
Но белка по забору пробегает,
Но птица над дорогой пролетает,
И где-то есть друзья.
Достану из волшебного горшка
Надколотого крохи сновидений,
И кошек из холщевого мешка,
И дом в Муранове на Новый год – виденьем.
И факелов огонь и дым в снегу,
И кегли – бег шаров по коридору.
И ужин за столом во флигеле. Орду
Голодную, усевшуюся хором.
И Пигарев Кирилл займется осыпать
Изящной бранью молодых адептов
И обойдет меня своим приветом,
И не пойму, как это понимать.
От молнии сгорел. Кирилла нет.
Давно рассыпалась орда адептов.
Лишь сообщенья телеграфный след
На глади памяти царапнул где-то.
На рисовой бумаге нет следов
От пролетевшего вдоль ночи мотылька.
Но калиграф, взяв кисточку, готов
Черкнуть иероглиф на белизне листа.
И черной туши след извилист и красив,
Порханьем мотылька обрывисто узорчат.
И вещно проявляется извив
Изящной мысли, тушью не пороча.
1
Напитайте же медом, вином напоите —
Я от страсти сгораю свечой восковой.
Моя жизнь раскачалась на тоненькеой нити,
Будто маятник дяди Фуко золотой.
Может, это Вильмонтовы злые романы,
Может, лета пролет из июня в конец.
Ветры сводят с ума – мистрали и ураганы.
Суламифь и Далила – классический в том образец.
2
Истонченною нитью, чуть заметна,
Проявилась и исчезла паутина.
Догорает августейшее лето
Как-то слишком жарко и противно.Жизнь становится возможной лишь ночью.
Лай ворон сменяет грохот цикадный.
И Луна глядится очень порочно,
Будто блин облизнулся плотоядно.
3
Собаки лаяли, и бросилась в бассейн,
С себя смывая ярость пробужденья,
Ночь беспокойную, остатки снов и тень
Неудовольствия от перевозбужденья.
