Для юноши это стало настоящим испытанием, но и тут приходил на помощь, сам того не зная, Лаэрт. Улыбаясь наставнику, Кассандр продолжал думать о возлюбленном и молить Гелиоса, чтобы скорее гнал по небу свою колесницу, а ночь наступила быстрее, и снова раздавался над ухом горячий шепот, а по телу скользили умелые руки. И когда это время наступало, юноша спешил к месту свидания, старательно стирая из памяти прикосновения учителя, которые не менее тщательно смывал перед этим в купальне.
Так было и в этот вечер — прохладный, по сравнению с предыдущими, впрочем, ничего удивительного в этом не было, поскольку Персефона уже отправилась к мужу, Деметра все сильнее тосковала по дочери, а слезы богини проливались дождями на пустеющие поля. Впрочем, Кассандр почти не замечал холода, его сердце билось все чаще, пока ноги несли к знакомой двери.
И вот он снова в апотеке, прижимался к любимому телу и шептал, глядя в темные глаза Лаэрта:
— Я так люблю тебя… День показался мне вечностью, а ночь все никак не наступала!
— Не только тебе, — негромко сказал афинянин, отвечая на поцелуи Кассандра, а потом вдруг отстранился и заговорил совсем другим тоном: — Мои молитвы Гелиосу были так же горячи, как и его кони, но у меня плохие вести…
— Во имя Зевса, что случилось?
— Похоже, отец знает о нас… — медленно произнес Лаэрт, — скорее всего, кто-то из рабов выследил и сообщил ему.
— Боги… — сорвалось с губ побледневшего юноши, которому тут же представился собственный разгневанный отец, выгоняющий его из дома после скандала с Ресом. — Но откуда ты узнал об этом?
— Я случайно услышал его разговор с Алкиноем, — нахмурился молодой мужчина и продолжил, нервно меряя шагами погреб, — скорее всего, отец отправит тебя домой, а меня… меня грозил лишить наследства и выставить вон. Он уверен — это я во всем виноват, я соблазнил тебя и должен быть наказан!
— Но это неправда! — громко воскликнул возмущенный юноша, и на его рот тут же легла ладонь Лаэрта, напоминая о том, что шуметь им точно не стоит. — Неправда, — продолжил Кассандр совсем тихо, касаясь губами любимых пальцев. — Эрот благословил нашу любовь, так в чем твоя вина? В том, что он сразил обоих? Неужели твой отец не понимает этого?
— Тише, тише, — притягивая юношу к себе и крепко обнимая, прошептал Лаэрт, — может, и понимает, но видит в этом оскорбление, которое я нанес, коснувшись его ученика…
— Он просто ревнует! — яростным шепотом сказал Кассандр, обхватывая руками шею возлюбленного. — Он знает, что противен мне, но что я могу поделать? Я так стараюсь не показывать этого! Но каждый раз я представляю на его месте тебя и только так могу вынести его ласки!
— Я знаю, — горделивая улыбка победителя расцвела на губах мужчины, — и сейчас мы с ним уже не отец и сын, а соперники в любви. Но на его стороне сила и закон, так что… скоро мне придется уехать.
— Нет! — снова забыв об осторожности, громко воскликнул Кассандр. — Я не смогу тут без тебя ни единого дня, я сойду с ума или лучше — сброшусь со скалы в море!
— Глупый, — покровительственно протянул Лаэрт, легко касаясь гибкой юношеской спины и плавно опуская ладони вниз, успев зацепить хитон и стаскивая его с любовника. — Твой уход или смерть не изменят ничего, между мной и отцом уже вырос ядовитый куст ревности, и шипы его успели ранить обоих. Отрава в нашей крови, Кассандр, но твоей вины в случившемся нет, разве что в том, что ты божественно красив, мой Ганимед, — эти слова мужчина произнес, касаясь губами уха, а потом припал горячим поцелуем к шее.
— Не смей уезжать, — запуская руки под хитон Лаэрта и касаясь паха, выдохнул Кассандр, — обещай мне. Клянись водами Стикса!
— Не могу, — тяжело вздохнул тот, не отводя, впрочем, рук юноши, — я не могу лгать тебе, эроменос, и давать клятву, исполнить которую не в моей власти. Если отец прикажет мне уехать — придется подчиниться.
— Тогда я поеду с тобой! — продолжая свои, уже достаточно умелые ласки, сказал юноша, а после опустился перед возлюбленным на колени. — Я буду твоим слугой, твоим рабом, твоей тенью, я последую за тобой даже в царство Аида!
— Не… — возражения Лаэрта были прерваны губами Кассандра, которые уже давно не были невинно-неумелыми и некоторое время тишину подвала прерывали тяжелое дыхание и негромкие стоны, и только когда оба утолили любовную жажду, мужчина продолжил: — Я не смогу взять тебя с собой, потому что отец не даст мне ни драхмы — он говорил это Алкиною. Мне придется искать работу, а это значит, что я никогда не смогу дать тебе того, что даст отец!
— Но мне ничего не нужно! Я тоже буду работать вместе с тобой!
