Этюды об Эйзенштейне и Пушкине полностью

«Все фрески (по всей картине) без чрезмерного insisting ‹настаивания› должны быть тематическими – или близко или отдаленно вторящими „происходящей“ сцене. Как бы „разработкой“ (в музык[альном] смысле слова) того, что происходит в их окружении.

Интересно, что это по методу абсолютно отвечает духу самого искусства эпохи Грозного.

По „делу дьяка Висковатого“ мы узнаем о фресковой живописи эпохи Грозного по [ее] описаниям. Это [приводит] Грабарь ([„История русского искусства“, том] V1 (1), стр. 322):

„…описание росписей имеет, конечно, большое значение для наших представлений об искусстве эпохи Грозного. Наше внимание останавливает прежде всего программный характер изображений и чисто литературная их содержательность. Живопись состоит здесь на службе у литературы и у государственной власти. Несомненно, что литературные темы и иллюстративные задачи не раз вдохновляли и живопись новгородского периода. Но едва ли когда-нибудь прежде могла с такой полнотой отвечать живопись витиеватой книжности древнего образования (ср. стиль писаний Грозного – эпистолии Курбскому! [– Э.]), где библейское предание и византийская легенда странно сплелись с воспоминаниями родной истории и „придворной“ мифологией западного Возрождения.

С этих пор влияние западной гравюры в Москве становится постоянным, несомненно, способствуя укреплению в живописи литературных и иллюстративных тенденций. Фресками Грозного начинается ряд, ведущий прямо к фрескам ярославских церквей конца XVII века…“

Пластическая же разработка крайне интересна в своем переходе от действия перед фреской – во фреску. В игре с фреской (Страшный суд) – непосредственную, или психологически-фоновую.

Гак: маленький Иван, зажатый между Георгием Победоносцем, повергающим гидру (как раз под ним – вырастает Андрей Шуйский из дверей Глинской!), и фреской венчания на царство. Дальше: на троне под Ангелом Апокалипсиса, творящим суд с весами, попирающим солнце. Фресковые сюжеты и исторически, вероятно, действовали на воображение Ивана не меньше – не менее витиеватого чтения легенд, Священного Писания etc.

Окружением фресок мы передадим в картине то, что хорошо описывает Ключевский в отношении чтения Ивана. (Это освобождает нас от сцен „читающего мальчика“, в будущем это[го] „начитаннейшего москвича XVI в.“). Ключ[евский пишет]:

„…Ивана учили грамоте, вероятно, так же, как учили его предков, как вообще учили грамоте в Древней Руси, заставляли твердить Часослов и Псалтирь с бесконечным повторением задов, прежде пройденного. Изречения из этих книг затверживались механически, на всю жизнь врезывались в память. Кажется, детская мысль Ивана рано начала проникать в это механическое зубрение Часослова и Псалтири. Здесь он встречал строки о царе и царстве, о помазаннике Божием, о нечестивых советниках, о блаженном муже, который не ходит на их совет, и т. д. С тех пор как стал Иван понимать свое сиротское положение и думать об отношениях своих к окружающим, эти строки должны были живо затрагивать его внимание. Он понимал эти библейские афоризмы по-своему, прилагая их к себе, к своему положению. Они давали ему прямые и желанные ответы на вопросы, какие возбуждались в его голове житейскими столкновениями, подсказывали нравственное оправдание тому чувству злости, какое вызывали в нем эти столкновения. Легко понять, какие быстрые успехи в изучении Св. Писания должен был сделать Иван, применяя к своей экзегетике такой нервный, субъективный метод, изучая и толкуя Слово Божие под диктовку раздраженного, капризного чувства. С детства затверженные. любимые библейские тексты и исторические примеры все отвечают на одну тему, все говорят о царской власти, о ее божественном происхождении, о гибельных следствиях разновластия и безначалия“.

All this stuff ‹Все это приведенное› – крайне поучительно:

1) по использованию материалов и источников и

2) по не прямому их использованию, а в порядке переключения – „переоркестровки“: книга → фреска»[177].