В следующих эскизах Эйзенштейн отходит от гармонизированной статики подобной композиции – возможно, потому, что хочет подчеркнуть: «милостивое» согласие Ивана вернуться во власть несет с собой не мир с подданными, но грозу на них.
8 и 10 ноября 1942 года Эйзенштейн опять рисует момент выхода на крыльцо Ивана к дошедшему до Александровой слободы крестному ходу.
Сразу обращает на себя внимание новый элемент в декорации крыльца – барьер, отделяющий Ивана от крестного хода. Действительно, если бы, как в самом первом эскизе, Иван сошел с крыльца прямо к подданным, это невольно создавало бы впечатление близости царя к народу. Теперь Иван останется не только на возвышении, но и за преградой.
На эскизе от 8 ноября по ту сторону барьера – противники царя: Пимен и Ефросинья с сыном Владимиром. В трех эскизах от 10-го развивается мотив «черного люда», сбоку по ступеням ползущего к стопам Ивана с мольбой не покидать царство.
Эйзенштейн, видимо, старается решить проблему противоречия в облике Ивана – он хочет сохранить и шубу, и рясу. Пусть Иван в «благостном образе» обратится к воющим на коленях: «Чада мои любимые…» Но от «отечески» воздетых рук шуба сползет с его плеч. «Отец родной», обернувшись черным монахом, в раздумье отвернется от «чад» и подозрительно съежится. Должна прозвучать лицемерная реплика Ивана, только и ждавшего «призыва всенародного»: «Что ж, подумаю…»
В какой-то момент Эйзенштейн даже предполагает дать сразу после этой реплики завершение первой серии – грозную тучу опричной конницы с царем во главе. Только через полтора месяца, 26 декабря, он вернется к эпизоду, чтобы разработать линии поведения бояр и духовенства в крестном ходе.
Для группы «Пимен и Старицкие» уже давно был намечен образ «Голгофы» – его создавали три креста, один из которых – с распятием. Для них этот крестный ход и впрямь стал началом пути к гибели. По плану мизансцены ясно, что группы духовенства и бояр окружают трех своих лидеров, а черный люд огибает их, чтобы подойти к царю, стоящему на крыльце. С характерной для Эйзенштейна гротескной точностью намечены типажи напуганных бояр, циничных священников и рьяных дьячков[180].
27 и 29 декабря Эйзенштейн возвращается к мотиву «Иван на крыльце». В эскизах крыльца появляется новый нюанс: столб и свод над галереей схода. Они не только могут стать фоном для живой фрески – экранный Иван может за ними спрятаться и от бояр-недругов, и от воющих простолюдинов. К финалу эпизода намечается профиль вскинувшего голову царя, который, обретя абсолютную власть на Руси, стал похож на грифа: вернулся мотив из первого «формульного» эскиза – «Казни на Лобном месте».
8. XI.42. ВЛАДИМИР]. ПИМЕН. ЕФР[ОСИНЬЯ]. МАЛЮТА. ФЕДЬКА. КОНЕЦ I СЕРИИ (1923-1-582. Л. 27)
10. XI.42. ШУБА СПОЛЗАЕТ. «ЧАДА МОИ ЛЮБИМЫЕ» (1923-1-582. Л. 35)
10. XI.42. «РАЗДУМЬЕ» ИВАНА (1923-1-582. Л. 36)
10. XI.42. (1923-1-582. Л. 34)
27. XII.42. ДЛЯ РАЗБИВКИ НА НАТУРЕ (1923-2-1731. Л. 5)
26. XII.42. ПЛАН СВЕРХУ (С КРЫЛЬЦА С ТОЧКИ ЗРЕНИЯ ИВАНА). ДУХОВЕНСТВО. БОЯРЕ. ЧЕРНЫЙ ЛЮД (ОБЕГАЕТ) (1923-2-1731. Л. 2)
29. XII.42. К ФИНАЛУ НА КРЫЛЬЦЕ (1923-2-1731. Л. 9)
4. I.43. 1. БОЯРЕ СТОЯТ. ЛЮД НА КОЛЕНЯХ. ОДИН ИЗ ЛЮДЕЙ ВСТАЛ.
2. ОДИН СТОИТ, ДВА ВСТАЮТ, ОСТАЛЬНЫЕ ПОДНИМАЮТСЯ.
3. БОЯРЕ «УХОДЯТ» НА КОЛЕНИ. ГРУППА ПОДНЯВШИХСЯ (1923-1-582. Л. 41)
В январе 1943 года вдруг возвращается и тема народа в крестном ходе. На этой теме в разных вариантах сценария разрабатывался – то более, то менее подробно – эпизод споров у Лобного места после отъезда Ивана: народ должен был отвергнуть притязания Старицких на власть и заставить бояр и высшее духовенство пойти с иконами и хоругвями царя обратно звать. В эскизах же к «Крестному ходу» тема народа была едва намечена двумя деталями: движением черного люда в обход бояр и воем баб на крыльце.
14 января Эйзенштейн находит краткое пантомимное выражение темы конфликта народа и бояр: трое из черного люда встают с колен и заставляют встать на колени бояр. Можно было бы счесть эти наметки уступкой марксистско-ленинской эстетике с ее требованием классовой трактовки современных и исторических сюжетов. И, видимо, было бы наивным полагать, что Сергей Михайлович не учитывал неизбежность подобных требований при приемке фильма руководством советской кинематографии. Но, думается, нельзя сводить к таким ожиданиям предпринятую в январе 1943 года попытку вернуть в фильм мотив противостояния простолюдинов боярам.
С самого начала работы над фильмом Эйзенштейна интересовал вопрос: «Почему народ любит Ивана?». Записав его 19 апреля 1941 года на отдельном листочке, он тут же отметил: «Народ дает имя Грозного»[181].
3 июня он планирует доработку сценария и в пунктах, относящихся к ситуациям мнимого отречения Ивана от власти и встречи его с крестным ходом (еще на околице Москвы), пытается ответить на этот вопрос:
