В статье Виссариона Григорьевича Белинского «Русская народная поэзия» (1841) внимание Эйзенштейна привлекает такой пассаж: «Лучшие исторические песни – об Иване Грозном. Тон их чисто сказочный, но образ Грозного просвечивает сквозь сказочную неопределенность со всею яркостью грозовой молнии…»[185]
Понятно, что совсем обойти вопрос «народ и Грозный царь» ни в фильме в целом, ни в эпизоде крестного хода в Александрову слободу было невозможно.
Не меньшую проблему, чем отношение народа к Ивану, Эйзенштейн видел в отношении Ивана к народу. Он отдавал себе отчет в том, что само понятие «народ» в XVI веке имело иной смысл, чем в Новое время: тогда так называли всех народившихся – от самого царя до нищего юродивого. И что вложенная в уста царя фраза «На волю народную облокочен стою» (в сцене встречи с Филиппом) есть откровенный анахронизм, придуманный как будто специально для ушей «народного вождя».
Но исторический Иван IV и в самом деле сознательно, стратегически и тактически ловко использовал «отречение от трона», чтобы добиться своей цели – беспредельной диктатуры, напугав московский народ своекорыстным правлением бояр или хаосом полного безвластия. Это была незаурядная и, на первый взгляд, успешная политическая провокация, имевшая (в конечном счете) катастрофические последствия для страны.
В сентябре 1941 года Эйзенштейн записывает себе задание:
«Подработать „маневр“ с „уходом“ Грозного. Резче показать безвыходность его положения. И то, что это – ход, и единственно возможный ход. Сработать снова на гениальность старика»[186].
В окончательном варианте сценария, в конце эпизода «У гроба Анастасии» Иван объявляет Малюте и Алексею Басманову о своем плане – удалиться в Александрову слободу – такими словами:
А в ответ на «гудение» Малюты («Невозможно горлопанов слушать. Братии голоштанной доверять!») и на сомнения Басманова («Невозможно призыва всенародного ожидать!») отвечает:
Но это не означает, будто Иван уверен, что народное избрание, которое он приравнивает к богопомазанию в соборе, гарантировано.
На самом деле, у Эйзенштейна царь вовсе не так уж доверяет народной любви, как, впрочем, не доверяет и церкви: уже в сцене венчания на царство не дал возложить на себя шапку Мономаха – сам себя короновал[188].
В процессе доработки сценария все более отчетливо проступала тема сомнений Ивана в исходе его авантюры – отъезда из Кремля в Александрову слободу под видом отказа от власти. В заметке от 11 апреля 1942 года Эйзенштейн даже намечает:
«Больше уверенности в том, что народ призовет (но хорошо сдозировать, чтобы
Нигде в оф[ициальной] переписке
Тут показательно, что сомнения Ивана в народном призыве сопряжены с сомнениями в «божественной вседозволенности» для Самодержца. Позже, в одной из заметок к «Историческому комментарию» Эйзенштейн развернет намеченную тут мысль, что мнимый отказ от власти – вовсе не только ловкий политический маневр царя, но и «проверка великая», затеянная им, чтобы развеять свои внутренние сомнения:
