«Была ли у Ивана подобная „игра сомнений“ и судорожные поиски подтверждения божественности его исторической миссии?
Ни переписка с Курбским, ни другие материалы этого до нас не донесли.
Казалось бы, наоборот: почти каждая страница эпистолий царя Ивана князю Курбскому испещрена доказательствами и ссылками на „боговенчанность“ царя и „божественность“ происхождения царской власти.
Но автору кажется, что именно навязчивая настойчивость, с которой Иван старается доказать эту „богоданность“ власти, свидетельствует о большой внутренней борьбе с сомнениями и неуверенностью.
Человеку, действительно до конца уверенному в чем-либо, никогда не приходит в голову тратить такое множество сил на доказательства своей уверенности; и автору кажется, что подобная игра „проверок“, „сомнений“, раскаяний вполне убедительна для Грозного и, кроме того, является вполне естественной теневой стороной психологической реакции на чрезвычайную решительность, оперативную находчивость и непреклонность воли, с которой в целом Иван проводил свою программу»[190].
5 мая Эйзенштейн вновь связывает народный призыв и божий суд:
«Great ‹Великолепно›!
Опять интуитивно уже vorgeschrieben ‹предписано›! С самого начала сценария. Конечно,
Ход перерастает в божий суд – challenge ‹сомнение› – проверка правоты. Если народ позовет.
На вопросе задерживаемся: Позовет ли народ?
Басманов –
Малюта
Заметка замечательна уже тем, что обращает внимание: в призыв всенародный не верят оба «выходца из народа». Ведь, по фильму, инициатор опричнины Алексей Басманов – не боярин из рода Плещеевых (как в реальности), а «выдвиженец из низов», как и экранный Малюта, – вчерашний крестьянин, а вовсе не (по истории) потомок шляхтичей Скуратов-Бельский[192].
Упоминание тут Алексея Басманова важно еще и потому, что выносит на поверхность тематическую, а не только хронологическую и топографическую общность двух сцен – «Крестного хода» и «Клятвы опричников». Связывает их глубинная и существенная для фильма тема: при патерналистской тирании возникает конфликт между категориями семьи и государства – и не в теории, но в жизни людей.
Совсем не случайно в фильме звучит обращение крестного хода к царю: «Вернись, отец родной!» Понятно, почему Иван должен, картинно простирая руки навстречу подползающему к его ногам «черному люду», лицемерно воскликнуть: «Чада мои… любимые…»
Тема квазисемейных отношений Царя-Отца и Народа-Чада звучали бы в фильме гораздо более отчетливо и многозначно, если бы цензура в 1944 году не вырезала «Клятву опричников», предварявшую приход крестного хода в Александрову слободу.
(Ассистент Эйзенштейна по монтажу Эсфирь Вениаминовна Тобак ответила на мой вопрос, кто и почему вырезал сцену: «Худсовет министерства. Очень страшно было от клятвы». Ассистент по актерам Валентина Владимировна Кузнецова рассказывала, что от одного взгляда Амвросия Бучмы, игравшего Алексея Басманова, дух перехватывало, – это было, по ее мнению, одним из высших актерских достижений в кино вообще.)
«Клятва опричников» настолько важна и для эпизода «Крестного хода», и для всего фильма, что необходимо тут остановиться на ее сценарной основе, на эскизах к ней и сохранившихся кадрах.
