Прежде чем обсудить указанные исторические и литературные реалии, обратим внимание на основную исходную установку Лотмана: он полагает общим замыслом главы некое «противопоставление героического прошлого и ничтожного настоящего». Та же мысль повторена в трактовке следующей строфы: «„Московская строфа“ первоначально также резко противопоставляла настоящее прошедшему».
Такую трактовку можно было бы объяснить, если бы разочарование Онегина нынешней Россией шло на фоне увиденных им следов былой Святой Руси или он вспоминал бы имена легендарных героев и самоотверженных благодетелей народа – тех, например, кого воспевал Рылеев.
Но в том-то и дело, что Онегин с самого начала странствия не видит следов героев ни в настоящем, ни в прошлом, хотя наверняка слышал о них и, скорее всего, должен был читать рылеевские «Думы». Во всей главе вообще отсутствует «героическое прошлое» Руси.
Лотман ссылается далее на первоначальный вариант «московской строфы», но там упоминались трагические, а не героические события – убийство царевича Димитрия и царствование Бориса Годунова, перешедшее в Смутное время. Во втором же, осовремененном варианте сквозь «спесивую суету» древней столицы просвечивают иронически поданные пережитки боярского уклада и загадочные толки Молвы о Герое; в «Нижегородской строфе» лишь упомянута «отчизна Минина» – там ныне нет и тени бескорыстия Гражданина, изгнавшего с князем Пожарским Самозванца из Кремля, строфу заполняет «меркантильный дух» Макарьевской ярмарки; в «Волжской строфе» прошлое является в совсем уж страшном виде – бурлаки «Унывным голосом поют / Про тот разбойничий приют, / Про те разъезды удалые, / Как Ст‹енька› Ра‹зин› в старину / Кровавил Волжскую волну»…
Однако Лотман объяснил важный мотив в «новгородской строфе»: Пушкин назвал Рюрика даже не по имени, а «Завоеватель Скандинав»[321] (кстати, слово в перебеленном автографе написано с заглавной С, как и в черновом варианте «дерзкий (?) Скандинав», благодаря чему выглядит как имя собственное). Юрий Михайлович подчеркнул, что Пушкин, подобно будущим декабристам, назвал тут Рюрика узурпатором власти и как будто отошел от оценки Карамзина, который представлял это событие IX века как результат народного выбора, «спасительный от хаоса» народовластия. Тем более странным выглядит его исходный тезис о контрасте «героического прошлого» и ничтожной современности.
Наиболее развернуто смысл исторических и литературных реминисценций в «новгородской строфе» объяснял Николай Леонтьевич Бродский в книге 1932 года «Комментарий к Евгению Онегину». Привожу также без купюр его пояснения мотивов всей строфы.
