«Тема Новгорода Великого с вечевым „мятежным“ колоколом занимала Пушкина еще в южной ссылке (Кишинёвский период). Образ защитника новгородской вольности Вадима и его противника, „завоевателя Скандинава“ Рюрика, центральные образы в задуманной драме „Вадим“ (отрывки из нее и поэмы относятся к 1822 году), вновь замелькали перед автором романа: в черновой рукописи названы Рюрик-скандинав и Вадим.
Мысли о республиканском строе древнего Новгорода волновали декабристские круги. Арестованный 6 февраля 1822 г. В. Ф. Раевский, с которым Пушкин вел в Кишинёве оживленные беседы на исторические темы, прислал из Тираспольской крепости стихотворение „Певец в темнице“, где встречались упоминания о Новгороде, Пскове, Вадиме, дышавших „жизнью свободной“ и погибших под ударами московского самовластья:
По воспоминанию Липранди, это стихотворение Раевского произвело сильное впечатление на Пушкина, который был особенно поражен след[ующими] строками:
Образ Вадима, легендарного новгородского республиканца, стоял перед Кюхельбекером, Рылеевым (дума „Вадим“ 1823–1824 гг.). Новгород, как очаг древнерусской вольницы, рассматривался декабристами как прообраз близких им общественных идеалов. Когда Н. Бестужев сказал однажды Рылееву, что „Кронштадт есть наш Леон“ (остров, с которого в январе 1820 года испанский революционер Квирога с двумя батальонами начал восстание), то Батеньков отвечал, что „напротив того, наш остров Леон должен быть на Волхове, либо на Ильмене“[322]. С. Волконский 18 окт. 1824 г. писал Пушкину, находившемуся в ссылке в с. Михайловском (Псковской губ.): „соседство и воспоминания о Великом Новгороде, о вечевом колоколе и об осаде Пскова будут для вас предметом пиитических занятий – а соотечественникам вашим труд ваш – памятником славы предков и современника“.
Поэтическим отголоском интереса к этой теме социально близких Пушкину кругов является данная строфа „Путешествия Онегина“[323]. Поэт приписал Онегину свои собственные раздумья об историческом прошлом. Представление о гибели „мятежной“ вольности Новгорода в результате политики московских князей Иоанна III и Иоанна IV („чета грозных Иоаннов“) подкрашивалось у Пушкина книгой Радищева „Путешествие из Петербурга в Москву“, где он мог встретить след[ующее] рассуждение: „Сей государь (царь Иван Васильевич) столько успел в своем предприятии, что в новгородцах не осталося ни малейшей искры духа свободы, за которую они с толиким сражалися жаром. С вещевым (
„Тоска, тоска!“ – так начинается след[ующая] строфа, рисующая Онегина, который „спешит скорее далее“ от тех мест, где некогда звучал „мятежный колокол“ и где теперь тишина, смиренные площади, „поникнувшие церкви“. Вокруг них – в воображении поэта – „кипит народ минувших дней“ (ср. в отрывке из драмы „Вадим“: „Младые граждане кипят и негодуют…“).
Кем же овладела „тоска“ при созерцании между минувшим и настоящим? Автор романа на этот раз слишком заметно подменил собой своего героя, подчеркивая в числе причин „тоски“ Онегина размышления о новгородской вольности, уничтоженной московскими самодержцами. Пушкин приписал ему комплекс таких общественных настроений, который не вытекал из социальной характеристики Евгения в данном положении, когда ему „Россия мгновенно понравилась отменно“…»[325].
