Этюды об Эйзенштейне и Пушкине полностью

Вспомним, что в черновике намечалось еще и предвестье воскр‹ешений› (или воскр‹есений›, как предлагает академический VI том). Что или кто мог бы воскреснуть: отнятые у новгородцев права или их отважные тираноборцы?

Двойственность видений Онегина создает впечатление прошлого, которое продолжается в настоящем. Пушкин мог намеренно добиваться такой временной амбивалентности.

Слово «тени» в черновике строфы записано и зачеркнуто неоднократно – почти в каждой строке средних четверостиший. Пушкину явно важен этот мотив – и не только в «новгородской строфе»! Следующая начинается катреном:

В черновике был вариант третьего стиха:

Странный эпитет теней – пустые – заставляет думать, что и здесь сокрыто не только впечатление нынешней запустелости этих мест, но и воспоминание об опустошительном карательном походе Ивана Грозного на Новгород в описании Карамзина:

Набоков в комментарии к стиху «Мелькают мельком, будто тени» заметил: «Любопытный прообраз кинематографа»[331]. Он был прав, вспоминая как будто предугаданное Пушкиным раннее черно-белое немое кино с невысокой скоростью проекции (16 кадров в секунду), что создавало впечатление мелькания на экране изображения.

С еще большим основанием можно вспомнить, комментируя предыдущую – новгородскую – строфу, знаменитый фильм Фридриха Вильгельма Мурнау «Носферату, симфония ужаса» (1922) с гигантской живой тенью вампира, поднимающейся по лестнице в комнату Элен.

Этот мотив, в свою очередь, возвращает нас к роману и напоминает о знаменитом образе в финале третьей главы – в момент, когда Татьяна встречается в парке с Онегиным:

Подобие Героя «грозной тени» Вампира вовсе не было бы тут произвольной ассоциацией. Отметив в этих стихах байроновский инфернальный обертон, все комментаторы вспомнили, что в третьей главе был назван «задумчивый Вампир», знакомый Пушкину по поэме Байрона «Гяур» и по повести «Вампир», которую со слов Байрона записал его личный врач Джон Полидори.

Набоков полагал, что выявил противоречие в романе: Татьяна видит Онегина вампиром еще до того, как успела прочитать «Британской музы небылицы» в его библиотеке. Меж тем противоречие возникает, если согласиться с его (и Лотмана) мнением, будто мы видим Героя глазами испуганной девушки. Оно пропадает, если считать, что облик Героя в этот момент увиден самим Автором. Впереди по сюжету – отложенная им на четвертую главу отповедь Онегина, благородная и предельно холодная. («И нынче – боже! – стынет кровь, / Как только вспомню взгляд холодный / И эту проповедь…» – признается Татьяна в финальном объяснении.)

Литературный фон, конечно, необходим для истолкования системы образов романа в стихах – вопрос в том, достаточен ли? Разве можно обойтись тут без наверняка известного Пушкину исторического фона, в котором тоже присутствует образ инфернального существа, слившегося позднее с образом Вампира?[332]

Николай Михайлович Карамзин в четвертой главе VII тома своей «Истории» подробно изложил «Сказание о Дракуле-воеводе», сочинение которого (на основе фактов, слухов и личных впечатлений) приписывается русскому дипломату Фёдору Васильевичу Курицыну. Фаворит великого князя Московского Ивана III, он был послан в 1482 году к венгерскому королю Матьяшу Корвину договориться «о братстве и о любви» против Казимира, короля Польши. Курицын привез из своего путешествия повесть, герой которой – полагавший себя борцом за нравственность и запредельно жестокий воевода Валахии Влад III – получил прозвища Цепеш («сажатель на кол») и Дракул («дракон»), что стало в румынском языке синонимом дьявола[333].