Хотя тогда валашского правителя называли Вампиром лишь в переносном смысле, неслучайно в народном сознании он был признан исчадием ада – «живым мертвецом», пьющим кровь людей. И столь же неслучайно Карамзин в пересказе «русской сказки… о мутьянском воеводе» называет его
«Дракула, хищник Мутьянской, или Волошской Державы (о коем упоминается в Византийской Истории Дуки около 1430 года) представлен гонителем всякой неправды, обманов, воровства и свирепым кровопийцею. Никто в земле Волошской не дерзает взять чужого, ни обидеть слабого. Испытывая народ, он поставил золотую чару у колодезя, отдаленного от домов: мимоходящие пили воду и не трогали богатого сосуда. Искоренив злодеев, сей воевода казнил и за самые легкие вины. Не только жена вероломная, любострастная, но и ленивая, у которой в доме было не чисто, или муж не имел хорошего белья, лишалась жизни. На площади вместо украшений висели трупы. Однажды пришли к нему два монаха из Венгрии: Дракула желал знать их мысли о себе. „Ты хочешь быть правосудным, – отвечал старейший из них, – но делаешься тираном, наказывая тех, коих должны наказывать единственно Бог и совесть, а не закон гражданский“. Другой хвалил тирана, как исполнителя судов Божественных. Велев умертвить первого монаха, Дракула отпустил его товарища с дарами и наконец увенчал свои подвиги сожжением всех бедных, дряхлых, увечных в земле Волошской, рассуждая: „На что жить людям, живущим в тягость себе и другим?“ Автор мог бы заключить сию сказку прекрасным нравоучением, но не сделал того, оставляя читателям судить о философии Дракулы, который лечил подданных от злодейства, пороков, слабостей, нищеты и болезней одним лекарством: смертию!»[334]
Пушкин, внимательный читатель «Истории» Карамзина, не мог равнодушно пробежать глазами замечательный портрет самовластного тирана. Более того, сохранилась его заметка при чтении как раз тома VII – к одной из фраз главы 4:
«Самодержавие не есть отсутствие законов: ибо где
Пушкин в своей заметке возражает историку:
«Где обязанность, там и закон.
Г-н Карамзин неправ. Закон ограждается страхом наказания. Законы нравственные, коих исполнение оставляется на
По карамзинскому пересказу романа о Дракуле легко заметить, как схожи мнение казненного тираном первого монаха и мнение Пушкина о неподсудности светскому государю нравственного закона. От взгляда поэта не должна была ускользнуть и безнравственность деяний «четы грозных Иоанов», особенно Четвёртого, вполне сравнимая с правлением Дракулы, героя русской повести эпохи Ивана Третьего.
Возвращаясь теперь к «новгородской строфе», выскажем предположение, почему тут четыре правителя (а точнее – казнителя) поименованы
