Пушкин вовсе не ставил своей целью «противопоставление героического прошлого и ничтожного настоящего». Прошлое в «новгородской строфе»
Но уже в следующей строфе образ Руси, современной Онегину-Страннику, повернется по-новому.
История ее сочинения и ее текст полны своих загадок и тайн.
Печатный текст черновика первого варианта «московской» строфы из главы «Странствие»
Печатный текст черновика второго варианта «московской» строфы
Речь идет о восьмой, так называемой «московской» строфе – одной из наиболее известных строф главы «Странствие», которую Пушкин не включил и в «Отрывки из путешествия Онегина»[339].
При первом прочтении все кажется прозрачным и ясным. Очевидна ирония, которую Автор заостряет до сатиры на Первопрестольную столицу и на героя романа. Строфа как будто не нуждается в комментировании – создается впечатление, что достаточно факультативных примечаний.
Николай Леонтьевич Бродский ограничился двумя цитатами из писем Пушкина (к Е. М. Хитрово от 21 августа 1830 г. и к жене от 27 августа 1833 г.) – привел примеры отрицательного отношения поэта к Английскому клубу[341].
Владимир Владимирович Набоков прежде всего предложил англоязычному читателю не путать Московский клуб с Санкт-Петербургским («несравнимо более модным» – «incomparable more fashionable»). Он постулировал, что «народные заседания» синонимичны «парламентским», перечислил типы и способы приготовления каш – «любимых блюд русской кухни» («favorite features of a Russian's fare») – и, наконец, по поводу стиха 12 вспомнил оскорбительные для Пушкина сплетни в Одессе и Твери о его «шпионстве» – работе «на службу государственной безопасности»[342].
Юрий Михайлович Лотман отметил «поверхностный характер скороспелого патриотизма Онегина» и привел черновик письма поэта к Петру Андреевичу Вяземскому от 1 сентября 1828 года, где Пушкин рассказывает о сплетне про «шпионство», пущенной Александром Петровичем Полторацким. Но он не ограничился «автобиографическим фоном» строфы. Определив замысел всей главы «Странствие» как «сопоставление героического прошлого России и ее жалкого настоящего», Лотман выделил «новгородскую строфу» как ключевую, а про эту добавил:
