«„Московская строфа“ первоначально также резко противопоставляла настоящее прошедшему. На фоне исторических воспоминаний резко выступали „о кашах пренья“ в Английском клубе»[343].
Так в состав комментируемых мотивов строфы, наряду с «Английским клобом» и «шпионом», вошли
Вот черновой вариант стихов с «историческими воспоминаниями», который Лотман назвал «первоначальным»:
Кроме радикального отличия стихов 9-12 и любопытных вариаций в предшествующих строках, отметим иную, нежели в беловике, трактовку Онегина. «О каше пренья» тут – лишь то, что Евгений
Понятно, какие «исторические воспоминания» могли возникнуть перед мысленным взором Онегина в Первопрестольной.
Пушкин выделил в панораме Кремля колокольню Иван Великий, достроенную при царе Борисе, и гробницу убиенного царевича Димитрия, мощи которого перенесли из Углича в Архангельский собор при царе Василии Шуйском. Это памятники вполне определенной эпохи – конца династии Рюриковичей и кануна Смуты. Темы цареубийства, самозванства, узурпации власти волновали умы многих современников Евгения Онегина – в частности, Карамзина (завершавшего ею «Историю государства Российского»), самого Пушкина (автора трагедии «Борис Годунов») и Рылеева (в думе о царе Борисе которого как раз упоминаются «кровь царевича
Возникающий благодаря этим акцентам исторический фон строфы – безусловно, трагедийный, чтобы не сказать – кровавый. Но разве не таков он на протяжении всего странствия Онегина? В предшествующей строфе – «новгородской» – зловещие «тени Великанов» воскрешают историю четырехкратного подавления «вольного города». В последующих «волжских строфах» – песни бурлаков напоминают об «удалой» казацкой вольнице «гостей незваных», астраханские же «воспоминанья прошлых дней» связаны с жестокими казнями – не только разинскими, но и петровскими.
Первоначальный вариант «московской строфы» естественно входит в онегинский итинерарий – не только географический, но и исторический: ведь в поисках Святой Руси Евгений странствует равно в пространстве и во времени. Меняющийся фон трагического прошлого, как и передний план суетной современности, все больше охлаждают пыл новоявленного Патриота…
И вдруг Пушкин, продумав в «московской строфе» и почти оформив в стихах нужную историческую последовательность (после «четы грозных Иоанов» в Новгороде естественно возникали Годунов, Самозванец, Смутное время), зачем-то сам разрушает ее. Еще в черновой рукописи во второй половине «московской строфы» намечается замена мотивов: следы трагического прошлого уступают место сплошь современной картине.
Когда же в новом варианте строфы Пушкин переносит бывший восьмой стих (последнюю строку второго катрена) внутрь этого четверостишия – ирония автора становится как будто тотальной: Онегин «безмолвно» погружается и в свою думу, и в клубные пренья о кашах.
В чем смысл такого перестроения?
Попробуем найти ответ в анализе автографов строфы.
Посмотрим, как складывалось второе четверостишие строфы. Пушкин намечает начала двух стихов:
Зачеркивает их – появляется перифрастическая строка:
Он пренья Англий[ского] клуба. Следующий вариант развивает тему «парламента в Москве»:
Тут обозначены необходимые поэту контрасты: пренья – молча, слышит – видит, Клуб – Кремль. Но нет еще пятого стиха, не заполнены седьмая и восьмая строки.
Вначале заполняется восьмой стих:
Затем Пушкин пробует предельно сблизить две противоположности – столкнуть их в одном седьмом стихе:
Безмолвно отменяет в восьмом молча, а В раздумье заменяется на думу – появляется стих:
