Этюды об Эйзенштейне и Пушкине полностью

Ассоциативно, через афоризм Львова, в главу «Странствие» включена важнейшая проблема Российского государства, для которой поэт – видимо, в дни Болдинской осени – столь счастливо нашел образную формулу: «о кашах пренья».

Черновой автограф «Когда порой воспоминанье…», 1830 (ПД 138, л. 1, 1 об., 2)

Печатный текст черновика «Когда порой Воспоминанье…» в III (1) томе Полного собрания сочинений А.С. Пушкина (1948)

Нине Ивановне Поповой и ее сыну Грише

Стихотворный набросок А. С. Пушкина «Когда порой Воспоминанье…» со времени первой публикации сопровождается эпитетами «таинственный», «загадочный», «странный»: при всей отчетливости поэтического высказывания остается неясным его смысл[354].

Какое Воспоминанье (так, с заглавной буквы, записано слово в автографе) грызет сердце поэта?

Какое страданье (нет ли в автографе и тут прописной С?), как тень, преследует его?

Почему Пушкин столь решительно отказывается от давнего стремления в Италию («светлый край») ради уединения на пустынном северном острове? И что за «печальный остров» связан с его новой «привычной мечтою»?

Попыток ответить на эти вопросы было не так уж много: «загадочное стихотворение» находилось на периферии исследовательского внимания. Даже в такой обширной и основательной работе, как монография Дмитрия Дмитриевича Благого «Мастерство Пушкина», оно не удостоилось анализа – ни как поэтическое создание, ни как факт духовной биографии поэта.

В памяти читателя «набросок» фактически не присутствует.

Мое внимание на него обратила вышедшая в 1977 году книга Анны Андреевны Ахматовой «О Пушкине», где была впервые обнародована статья 1963 года «Пушкин и Невское взморье» со смелой гипотезой о подтексте «загадочного отрывка».

Ахматова сопоставила с «печальным островом» два других пейзажа Пушкина: петербургский «остров малый» из Заключения «Медного всадника» и пустынную северную оконечность Васильевского острова из устного рассказа, записанного В. Титовым («Уединенный домик на Васильевском…»). Общим прообразом этих пейзажей, как предположила Анна Андреевна, мог быть остров Голодай, где, по преданью, тайно захоронили казненных декабристов. При таком понимании замысла Пушкина Воспоминанье, грызущее его сердце, и Страданье, тенью бегущее к нему, оказываются неотступными мыслями о судьбе заговорщиков – повешенных, сосланных, ошельмованных.

Гипотеза вызвала возражения, так как пейзаж острова Голодай (фактически окраины Васильевского острова в устье Невы) не похож на точные описания «пустынного острова» с белоглавой толпой морских волн и увядшей тундрой.

Некоторые пушкинисты противопоставляли гипотезе Ахматовой иной остров – Соловецкий. Большой Соловецкий остров трудно назвать безлюдным и пустынным, куда порою приплывает одинокий рыбак, но к Соловецкому архипелагу относится множество малых островов. Однако что может означать стремление Пушкина к одному из них – даже «привычная мечта» о нем?