Между тем статья Анны Андреевны касалась не только подтекста, но и самого текста, что составляет главную проблему «отрывка». Единственным его источником является черновой автограф, местами очень неразборчивый. Некоторые слова и даже целые стихи читаются и печатаются по догадке, во многих строках пропуски делают неизбежными редакторские конъектуры. Почти каждая новая публикация наброска чем-нибудь отличается от прежних.
В мою задачу поначалу не входили ни педантичное сличение всех печатных версий, ни исчерпывающе полный текстологический анализ автографа. Меня взволновали размышления Ахматовой – не только о страданиях Поэта и их причине, но и о приметах онегинской строфы в отрывке, которые разглядела Анна Андреевна.
Загадочная связь наброска с романом в стихах поневоле заставила заняться историей прочтения и печати «таинственного отрывка».
Первая, весьма неполная и бессвязная транскрипция автографа была напечатана Петром Осиповичем Морозовым в апреле 1916 года в четвертом томе «Сочинений Пушкина», изданных Императорской Академией наук. Одновременно с томом вышел в свет 55-й номер журнала «Столица и усадьба», где Морозов поместил статью «Загадочное стихотворение Пушкина» с немного упрощенной редакцией того же текста:
При очевидных недостатках этой расшифровки надо признать заслугой Морозова то, что он прочитал много бегло записанных и зачеркнутых слов, а также опознал в нескольких стихах, едва намеченных первыми словами и даже слогами, строки, переносимые сюда из другого стихотворения – «Кто знает край…». Это позволило ему сделать важный первый шаг в прочтении сложного черновика.
Морозов предложил и первую трактовку наброска. Он считал, вслед за Павлом Елисеевичем Щёголевым, что стихотворение «Кто знает край…» посвящено Марии Николаевне Раевской-Волконской, последовавшей за мужем-декабристом в Сибирь. Поэтому Морозов, перенеся из него в новый текст несколько стихов, перенес и посвящение. Он решил, что тут Пушкин «попробовал… представить себе „Сибири хладную пустыню“ – может быть, также с намерением начертить на ее мрачном фоне любимый образ»[355].
Морозовская концепция не сходилась даже с его собственной транскрипцией. Почему бы Пушкин представлял себе Нерчинский рудник как «приют пустынный птиц морских»?! По каким волнам мог приплыть туда «отважный северный рыбак»?! Показательно, что исследователь прочитал и поместил в свою расшифровку эти зачеркнутые стихи, но дважды не смог разобрать слово
