Все упомянутые нами мотивы главы «Странствие» в финальных ее строфах вновь преображаются – будто в обратном направлении. Частная биография Автора оборачивается Судьбой Поэта, псковское захолустье предстает как Пустыня Поэтического Уединения и мирных дружеских бесед, неказистая проза деревенского быта растворяется в прелести северорусского пейзажа. Вновь возникают мотивы берега, прибрежной тени, песен, оглашающих окрестности.
Тут впору снова вспомнить прозрение Анны Андреевны Ахматовой о том, что в «загадочном отрывке» как будто проступает замысел «опрокинутой композиции» по отношению к первой главе, где «Пушкин отрекается от Петербурга, белых ночей и т. д. в честь Италии».
Перечитывая строфы XLVII–L первой главы (названной «Хандра» в плане девятиглавого романа), мы обнаруживаем не только отречение от Петербурга ради Венеции, но и признание в любви к красоте его белых ночей и даже к самому «началу жизни молодой» в «северной Пальмире». Прежде чем строфа XLVIII завершится стихами «Но слаще, средь ночных забав, / Напев Торкватовых октав!», появится картина, «зеркальная» поющему гондольеру:
Этой картине предшествует (в строфе XLVII) описание северного пейзажа в белую ночь, «зеркального» пейзажу знойной Италии:
Более того, в авторском примечании к третьему стиху приведена большая цитата из идиллии Николая Гнедича «Рыбаки». Сам размер сделанной Пушкиным выписки указывал на то, сколь важную для Автора роль играет идиллия на литературном фоне романа.
Юрий Михайлович Лотман, комментируя этот стих, сделал акцент на характеристике Героя:
«XLVII, 3 –
Владимир Набоков дал такое объяснение пушкинскому примечанию:
«Стихотворение Гнедича, к которому апеллирует Пушкин в своем примеч. 8, – это „Рыбаки“, многоречивая и монотонная эклога, написанная нерифмованным пятистопным амфибрахием и изображающая двух пастухов, которые ловят рыбу на берегу одного из невских островов (предположительно Крестовского острова). Цитируемые строки взяты из первого издания части II (1822, в журнале „Сын Отечества“, VIII), которое слегка отличается от окончательного текста 1831 г. На эту чрезмерно обширную цитацию наш поэт, без сомнения, был подвигнут чувством благодарности Гнедичу за то, что тот присматривал за публикацией „Руслана и Людмилы“ в 1821 г.»[374].
Нам не кажется столь несомненным, что в 1832 году, готовя издание всех глав романа одной книгой и впервые снабжая их примечаниями, Пушкин обильно цитирует идиллию Гнедича только из «чувства благодарности» за его заботы одиннадцатилетней давности. Даже зная о его противоречивом отношении к самой идиллии, мы не можем пренебречь тем, что Пушкин выписал из нее те стихи, где Гнедич, переводчик «Илиады», «гомеровски» преобразил пейзаж Петербурга. И вовсе не случайно в пушкинском стихе Нева «не отражает лик Дианы». Здесь вьется нить античной мифологической образности, которая играет не последнюю роль в полифонической композиции «Евгения Онегина».
Создается впечатление, что Пушкин
