По сюжету идиллии, молодой рыбак, искусно играющий на «робкой» пастушьей цевнице из липы, приводит в восторг боярина и получает в награду не только новый невод для обильной рыбной ловли, но и богатую, «из пальмы», свирель.
В ее контексте закономерно появляются в 34-й строфе главы «Странствие» парадоксальные на первый взгляд мифологические образы: воспетая Языковым Нимфа Сороти и дар Пушкина Ветру (Эолу) – не арфа на дубе, как у Жуковского, а звонкая свирель на темной ели…
Поразительное смешение, вне всякой иронии, разновременных образов и стилей, сопряжение и диалог многих эпох, гармоничное сочетание нескольких реальностей определяют подлинный сюжет романа в стихах, до сих пор все еще полностью не прочитанный.
Пушкин, не жертвуя обретаемой «реалистичностью» искусства, снимает противостояние Мифа и Реальности, Поэзии и Правды – Dichtung und Wahrheit, по обозначению Гёте.
Их единство выразил двойной эпиграф – монтаж мифа того же Гёте об идеальной стране искусства с анекдотом о клюкве.
Поэтическим воплощением диалектического (в древнем смысле слова) противоречия между идеальными устремлениями поэта и его трагической судьбой на родине стала кода главы «Странствие», в которую так естественно ложится таинственный отрывок «Когда порой Воспоминанье…».
Если мотив уединенного острова, усеянного «зимнею брусникой», должен был предшествовать нынешней 33-й строфе главы «Странствие», начинающейся стихами «О где б Судьба не назначала / Мне безымянный уголок», то суровый северный пейзаж прочитывается как уготованное поэту Судьбой место позднего мира или вечного покоя.
Трагическому образу последнего берега предстояло еще раз преобразиться в самом финале девятиглавого варианта романа. Возможно, Пушкин не зря сохранил, пусть в преамбуле к «Отрывкам из путешествия Онегина», начало пожертвованной им строфы из финала (курсив мой. –
Обычно смысл этой радости, которая в финальных строфах «Евгения Онегина» соседствует с терзающими сердце прощаниями, объясняют счастьем женитьбы, а то и примирением поэта с Двором и Светом.
Меж тем, «Блажен, кто праздник Жизни рано / Оставил. Кто не дочел ее романа» – так на «радостном берегу» Пушкин думает о предстоящей Жизни (именно с заглавной буквы написано слово в автографе).
Мы не ответили на вопрос о том, есть ли реальный географический прототип у «печального острова». Может быть, это лишь поэтический образ судьбы российского поэта, обреченного на грызущие душу Воспоминания, на потаенные страдания, на одиночество и бедность в суровых краях отчизны?
Приверженность Ахматовой к легенде об острове Голодай объясняли личной трагедией Анны Андреевны, вдовы расстрелянного, неведомо где похороненного Николая Гумилёва, соратницы и друга Осипа Мандельштама, погибшего в ГУЛАГе и похороненного в общей могиле зэков. Вспоминали и ее собственную горестную судьбу.
Сторонники версии Соловецких островов, думаю, тоже исходили не столь из текста наброска, сколь из трагической истории России ХХ века[375].
Не берусь дискутировать о реальности и адресе пустынного острова. Но в автографе наброска, в том самом восьмистишии, в котором Ахматова опознала приметы онегинской строфы, есть еще одна, не упомянутая выше текстологическая деталь. Она имеет отношение не только к поэтической образности все еще таинственных строф, но и к судьбе Автора романа в стихах.
В III (2) томе академического издания, в сводке черновых вариантов отрывка, почему-то пропущено одно зачеркнутое, но ясно читаемое слово.
Стих «Усеян зимнею брусникой» сначала был записан с другим глаголом и с пропуском:
Затем намечался такой вариант (курсив мой. –
Этот глагол странен – он отнесен к вовсе не желтой ягоде. Не желтеет зимой и кустарник брусники. Не очень подходит для брусники и весь пейзаж очень точного в деталях Пушкина: «пустынный остров», где «чахлый мох едва растет», «Кой-как растет кустарник тощий» (в первых набросках), «Увядшей тундрою покрыт» (в окончательном, на этой стадии работы, тексте)…
Энциклопедическая справка утверждает, что «брусника – вечнозеленый мелкий кустарник семейства вересковых, растет
Но вот другая справка – о
