Аня знала про одноклассницу из параллели, что мать у нее как раз торгует шмотками на рынке. В средней школе эта девочка щеголяла нарядами: блузочками, свитерочками, капроновыми колготочками, носила даже мини, даже лифчик, даже что-то с вырезом. К девятому классу мать, видимо, окончательно разочаровалась, спилась с держателем точки в однородное и бесформенное. Одноклассницу отправили на попечение бабушки, не своей даже, а этого держателя точки. Бабушка подрядилась и быстренько привела одноклассницу к Богу, так что та перестала таскать нарядное, окуклилась в длинную драповую юбку, обмоталась платком и потом всю жизнь отговаривала девушек от аборта в больнице Святителя Алексия в не забытом Богом Переславле.
За это вот болотистое женское разочарование Аня рынка побаивалась. Что, если его можно было подхватить через: «Сидит – ну как на тебя шили! В плечах широко – это под кофту запас. А так – размер в размер. Лучше не найдешь. На тебя другое и не сядет, только время потеряешь. Ты фигуру свою видела? Неформат же. Тут узко, там широко. Фабрики по стандартам работают, а твои плечи – ни своим, ни чужим. Зачем плечи недорастили? Надо бы поширше!»
Аня удивилась, что это ей предъявили за фигуру, в то время как сама продавщица вообще фигуры не имела, а имела только тесто под замес. Одинаковая и в плечах, и в бедрах, она напоминала самую обыкновенную палку колбасы. Но больше всего Ане не понравилось, что продавщица сама была укутана в пуховик, который продавала. С одной стороны, это означало, что пуховик правда теплый, с другой – отбивало всякое желание покупать вещь, которая уже и так хорошо прижилась на чужом человеке. Маме пуховик тоже не понравился, а может, не понравился тон продавщицы, и Тарасовы пошли дальше.
Как заметила Аня, вещи на рынке продавались всегда однотипные, но вот продавали их очень даже по-разному. По сути, ты покупал не одежду, а подход. Были продавщицы-старожилы, они никого не зазывали, а молча сидели в своем железном кубрике, и на это аномальное молчание слетался в итоге народ. Напряжение нарастало, когда покупатель откровенно мял и щупал товар, а продавщица все никак себя не проявляла. Затем, не выдержав, покупатель спрашивал что-то скучное про то, хорошая ли это вещь, но даже тогда продавщица не поднималась со стула и только бросала короткое «очень». Это уже не лезло ни в какие ворота, и, чтобы как-то выкурить и растеребить продавщицу, покупатель просил о примерке, а про себя думал: «Теперь-то ты точно встанешь и обслужишь меня как следует». Продавщица действительно вставала, и в угаре триумфа человек совершал покупку.
Были и другие, наоборот, нахрапистые и громкие. Их было большинство, поэтому любое воспоминание о рынке оказывалось шумным и суетным. Эти нахрапистые обычно бегали на другой конец рынка к некоему Арсену за эксклюзивной моделью, которую только-только привезли и которой еще ни у кого нет, ни в целом городе, ни в стране, ни в мире. Трюк этот работал только при условии, что покупатель не срывался с крючка и не ускользал по рядам дальше, потому что уже через сто метров в очередной железной кибитке продавался точно такой же эксклюзив.
Но самыми успешными были продавщицы с претензией на психологию. Начинали они с дежурных фраз, а заканчивали всегда чем-то до грудного спазма личным. Они незаметно раскручивали попавшего в паучьи сети рыночных отношений человека на какое-нибудь откровение и дальше уже жали на болевую точку изо всех сил, чуть не прыгали на ней.
Именно до такой продавщицы доморозились Тарасовы. По ее внешнему виду нельзя было угадать, какой на самом деле она спрут и как ловко может захомутать тебя своими спрятанными под телогрейку щупальцами. Обычная кировская женщина с челкой, накрученной на ночь на бигуди и теперь наплывающей волной на белый лоб. Она начала издалека про природу и погоду, потом сделала резкий вираж в личное пространство Аниной мамы безобидным: «Доча у вас – красавица, вся в мамулю». И, несмотря на то что Аня была и не красавица, и не в мать, это нелепое замечание породило желание угодить в ответ: сказать продавщице хоть что-нибудь хорошее, пусть и притянутое за уши. Когда оказалось, что даже за уши притянуть нечего, Анина мама от безысходности перешла в известную оборону, где нужно было всячески себя принижать, страдать и охать, чтобы не выглядеть слишком довольным жизнью человеком, а выглядеть, наоборот, немного этой жизнью побитым.
– Такая красавица, – тяжело вздохнула мама, – что бегает по холоду в куртке, а это не куртка, а одно название. Они же в этом возрасте о здоровье не думают. Подумают, когда все отморозят. А мне что потом, без внуков сидеть?
– У меня дочь такая же. – Продавщица вцепилась в мамину руку, будто они были сестрами, разлученными в детстве и с тех пор ищущими друг друга по заметенным временем следам, и вот вдруг судьбоносная встреча посреди тряпок и курева.
Они не просто сестры, они обе – матери, спасибо режиссеру за особенный надрыв.