Через пять лет умерла мама. Надя погоревала, а потом взяла и развязалась из того узла, в который ее скрутили мамины ужимки. Начала сверкать зубами, есть за одним столом с другими учителями, греть свою лопату на солнышке и наряжаться в платья. Так она повстречала Николая. Он ехал на изжившей себя «шестерке» и чуть не сбил ее на светофоре – отказали тормоза. Надя не стала в Николае слишком разбираться, чтобы саму себя не спугнуть. Расписались они на третий день, на четвертый – Николай переехал к ней в мамину двушку. До этого жил в гараже и подустал греться от калорифера. Надя и тут не стала вдаваться в подробности. Ей нравилось, что их имена начинаются с одной буквы, что свежеиспеченный муж от нее ничего особенного не требует и если смотрит, то в глаза, а не в рот. Началась у них неприхотливая семейная жизнь. Николай починил свою «шестерку». Он и другие автомобили чинил, и холодильники, и микроволновки, и какую-нибудь раритетную пишущую машинку тоже мог. Надя быстро заговорила о детях, Николай не сопротивлялся. Лето, весна, осень – никак. Надя исходила кровью на белый кафельный унитаз обычно на десятой неделе. Врачи умоляли смириться, перестать себя насиловать. Лето, весна, осень – смирение.
Прожили так восемь лет, пока однажды вечером Николай не привел домой Эту. Сказал, что она от него беременна и будет жить с ними, потому что больше негде, не на мороз же ее, в конце концов. Звучали такие фразы, как «будь человеком», «войди в положение», «ребенку прикажешь страдать за грехи родителей?». Все это было сказано в пределах прихожей под надзором тусклой лампы, которая придавала сцене известную театральщину. Надя смотрела на мужа и на Эту его через толстое стекло аквариума, мерно покачиваясь под водой, как водоросль. Где-то далеко на периферии сознания она понимала, какой это кошмар, какое надругательство над ней, но не могла придумать слов, чтобы выразить свое возмущение. В итоге Надя дошла до мысли, что все восемь лет считала свой брак чудом, а это было никакое не чудо, никто в нее не влюблялся, не видел в ней скрытой красоты, не выбирал ее из сотен других женщин. И это осознание подкосило ее окончательно, она медленно сползла по стене и села в мокрый снег с ботинок мужа. Николай расценил это как-то по-своему и облегченно выпалил: «Я же говорил, она у меня понимающая».
Они стали жить втроем. Николай со своей заняли гостиную, Надя замуровалась в маленькой комнатке. Каждый день она подбирала слова, чтобы дать понять: так продолжаться не может, это все ненормально, это ее квартира, ее муж. Перебирала их в своей голове, но не могла высказать вслух, горло ее пересохло, как обезвоженная река. Слова-лодочки врезались носами в сухую землю и не шли выше по течению. Николай вел себя непринужденно, исправно звал Надю пить с ними чай или смотреть фильмы. Эта его целыми днями сидела дома и в присутствии Нади помалкивала. Надя находила ее трусы на батарее в ванной, ее немытые кружки в раковине, чувствовала новый запах – духи и сигареты. Боявшаяся сквозняков, она себе наперекор открывала окно, морозила комнату, вытравливала чужую вонь из своего дома, но в гостиной даже форточку не раскрывала – боялась застудить Эту его с животом навыкат.
А потом Эта его родила и сбежала прямо из больницы, не дожидаясь выписки. Николай позвонил Наде, Надя примчалась в роддом – назвала мальчика Сашей. Неделю она жила в кромешном аду, потому что у Саши началась аллергия на смеси, он задыхался и синел. Надя сутками морочилась в роддоме с младенцем на руках, искала то одну, то другую роженицу, чтобы те поделились молоком. И было ей так страшно сладко прижимать к груди Сашеньку, чувствовать себя наконец матерью. Весь ужас прошедших месяцев, все пережитое унижение изгладились из ее памяти. Теперь она знала, что это была плата за Сашеньку. За Сашеньку она заплатила бы и больше.
Николай раздобыл импортную смесь, Саша ее принял, и они отправились домой. Снова втроем, но уже по-другому. Шли месяцы, Надя не спускала Сашку с рук, она и не помнила уже, что это не ее сын. Ее, ее до последней капли крови. Она сживалась с Сашей, кормила его вместо груди сразу собой. Дышала в него, смотрела в него, мечтала – в него же. В одиннадцать месяцев Саша назвал Надю мамой. Николай все это время, как прохудившийся кран, невпопад капал в новообразовавшуюся семейную жизнь своими словечками и шуточками. И было от него больше раздражения, чем пользы. Но все же он возил Надю с Сашей на «шестерке» по поликлиникам и что-то делал по дому. Надя перестала воспринимать Николая как мужа, переквалифицировала его в удобное домашнее животное. Мурлыкает и стирает пеленки, а большего с него не спрашивала. И вот этот, в глазах Нади, бесправный кот вдруг заявляет ей, что никакая она Сашке не мама и что надо найти настоящую мать, а иначе это цирк какой-то.