Та Надя, которая беззвучно рыдала в прихожей на половичке, набивая грязным снегом рот, та Надя, которая несколько месяцев не могла выдавить из себя ни слова, впустив этим молчанием в свой дом любовницу мужа, вот эта Надя на словах про мать кинулась на Николая буйнопомешанной, вонзилась ногтями в лицо и кричала до хрипоты: «Не смей, убью!» – так, что в серванте лопнул хрусталь, а дым из местных ТЭЦ пошел рябью. Николай неделю после сидел дома, боялся показать лицо соседям. Больше про Сашкину мать он не заикался. Так они прожили еще семь лет, и Надя в какой-то момент перестала бояться, что Эта его вернется и предъявит права.
А потом был жаркий август, сборы в первый класс, Надя утюжила Сашке рубашки, такие беленькие и хорошенькие. В вазе маялись гладиолусы, ждали завтра. За гомоном телевизора Надя не сразу различила дверной звонок. А когда различила, похолодела.
Николай помог собрать Сашины вещи, Эта его взяла мальчика за руку и увела в неизвестную жизнь. Надя начала было скандалить, угрожать расправой, она за эти годы подружилась каким-то невероятным образом с опекой, а потом вдруг раз – и замолчала, как телефон с перерезанным проводом. Когда-то давно она поняла, что брак ее – фикция, что никогда ее муж ей не принадлежал, а только таковым числился по бумажкам. И вот ее накрыло новое озарение – с материнством вышло то же самое. Ну станет она биться за Сашку, а он в восемнадцать все равно отправится искать Эту свою, настоящую, единожды появившуюся на пороге, и, чего доброго, как отец, приведет ее в Надин дом дружить, примиряться, семейничать. «Еще раз такого я не переживу», – думала Надя и слабо мяла пальцами гладиолусы, пока утюг жег рубашки не ее сына.
На лабораторной Аня ни к чему не прикасалась – не могла. Она в избытке чувствовала, как все эти штативы, спиртовки и колбы облапали до нее тысячи рук. Парты тоже облапали, но парты она никогда и не трогала, специально надевала кофты и водолазки с длинными рукавами. А как не трогать колбу? Если только перемещать силой мысли, но такой силы у Ани не было. Вадим не настаивал, делал опыты за двоих. Сознавал, наверное, за собой повернутость на смерти, поэтому другим их повернутости тоже прощал.
– Цель работы, – скрежетала Надежда Егоровна, – с помощью характерных реакций распознать предложенные неорганические вещества. Это понятно?
Понятно было одно: у одноклассников зудело смешать все предложенное прямо сейчас не по инструкции, а по наитию. И что это за жажда такая в человеке всегда таится: взять все сразу – и в омут с головой? Никто не хотел смешивать только две жидкости из шести. Нужно было все шесть сразу, это чувствовалось по беспокойному копошению за соседними партами. Даже Вадик, далекий от всего мирского и больше скучающий, чем живущий, ерзал на стуле. Видимо, в порывах такой вот неуемной страсти и появлялись на свет оргии, полиамория и свободные отношения.
– Напоминаю, – скрипела химичка, – с кислотами и щелочами осторожно. Смотрите, чтобы на кожу не попало. Сильно не вдыхайте. Глаза не трогайте. Пробирку держите на расстоянии. Спиртовку гасим колпачком и никак иначе. В результате нужно определить, в какой пробирке хлорид аммония, в какой – соляная кислота, а в какой – сульфат натрия.
Аня с ходу представила хлорид аммония инфантильным студентом филфака, сульфат натрия – глубоко женатым и безнадежно старым ректором, а соляную кислоту – молоденькой преподавательницей, вчера только выпустившейся из университета. Оба мужчины (один недозрелый, второй перезрелый) обхаживают девушку, та белеет и краснеет, как в сказке. Строит из себя недотрогу, а может, таковой и является. Ректор требует определенности. Преподавательница требует развода, а без развода – никакого даже секса. Ректору секс и не нужен, ему бы обычного человеческого обожания. Жена уже давно не обожает, только обесценивает. Студент чувствует разлад и налегает на преподавательницу в разных позах прямо на кафедре. Ректор в бешенстве. Убивает сначала студента, потом преподавательницу. Затем накладывает руки на себя. Все это показывают по местному телевидению с пометкой «Чрезвычайное происшествие».
– Ты че, где витаешь? – зовет Вадик.
– Да так, тебе понравится, потом расскажу, – отзывается Аня.
Химия последняя, ребята не торопятся. Лабораторную сдали, теперь можно и в свое удовольствие возиться с реактивами, смешивать как угодно. Реализовывать творческий потенциал, который к тридцати годам у большинства окончательно отъедет. Начнется жизнь по накатанной. Без фокусов, без одержимости. Ровно такая жизнь, где ты сам – вот эта жидкость в пробирке и ни с кем тебе не хочется вступать в реакцию. Лишь бы дали спокойно досидеть вечер, а там и спать, а там и на работу. Не зудит, не чешется.
– Ты без меня не уходи, Аня. Я с тобой пойду, дедушку повидать, а то уже третий месяц как, – Надежда Егоровна не договаривает, но Аня понимает.