Дедушка всегда общительный, а тут три месяца ни ответа ни привета. Его и на Первое сентября ждали, и на День учителя, это если официально, а неофициально каждый день то один, то другой спросит. А химичка тем более, была же у них тогда с дедом откровенная нота на кухне. Может, она особо как-то прикипела. Может, новости появились. Да мало ли что. Как только ее домой вести? Аня кивает, а внутри все портится, как портятся овощи в яме. У Ани яма глубокая, от груди до живота. Снова в эту яму летят самолеты, задевают крыльями брюшную, падают. Железное кладбище растет, подпирает изнутри горло. Хочется проблеваться, но если считать про себя до четырех, то ничего.
В октябре по ночам выпадает снег, скапливается на карнизах, в оврагах, а на дорогах – тает. Получается хмуро и уныло, но так вся страна живет, разве что на юге повеселее, но ненамного, не так, чтобы ради этого переезжать. Аня идет с Надеждой Егоровной привычным своим маршрутом, незаметно трогает рукой кусты вдоль дороги, вдруг поможет? Разумеется, не просто так трогает, а считает про себя, иначе смысл? Если трогать каждый второй куст, еще может выгореть, если все подряд – верная смерть. Тут грань очень тонкая, но Аня умеет ходить по этой ниточке, балансировать.
Идут молча. Аня боялась, что химичка заведет бестолковую беседу про школу, не дай бог начнет про Вадика спрашивать: мол, дружите или не только. Но химичка не про то совсем. Вот учительница русского могла бы, зефирная такая женщина, вся в любовных романах. Химичка предметная, как стеклышко. Не сказать что бесчувственная, просто приземленная. Хорошо, что и про деда не выманивает. Еще та была бы пытка. Идти молча – самое оно. Идти – да, а прийти… Придут же они в итоге. Что тогда? Мама разозлится, скажет: не могла отвязаться? Не могла. По дороге много мыслей появляется: сказать, к примеру, что не домой я, придумать подругу или парикмахерскую. Но тогда в классе только кивнуть получилось. Один, два, три, четыре.
Мама открывает, у мамы сокращенный день, пятница. Надежда Егоровна здоровается, но в квартиру не лезет, стоит воспитанно в дверях. Объясняет, что повидать дедушку, что все в школе волнуются, что раньше часто забегал, а теперь не видно.
– Понимаю, понимаю, – соглашается мама. – Но сейчас так страшно, эпидемия эта, все гриппуют, а в школе особенно. И все на общественном транспорте ведь катаются, в рассаднике инфекции, нет бы пешочком прогуляться. А деду нашему тяжело болеть, лучше не рисковать. Вы приходите, когда поутихнет. А я ему передам, что ждут. Да он и сам знает. Но поберечься надо. Такое время.
Надежда Егоровна отступает. Что тут возразишь? И как она сама-то, дура, не догадалась, что не надо тащиться к пожилому человеку, когда уже два класса на карантин отправили. Неловко получилось. Все о себе да о себе думала. Очень уж хотелось рассказать, что Сашка вернулся. Без Этой своей, один. Взрослый уже, студент. Обещал еще зайти. Каждый день его с тех пор в окно выглядывает. Раньше, как домой придет, сразу шторы закрывала, а теперь открытыми держит. Теперь вообще все по-другому стало, не только шторы.
На остановке толпились, троллейбус опаздывал. В Кирове с троллейбусами была беда, водители то и дело вылезали из кабины на мороз и поправляли рога, которые теряли контакт с обледенелыми проводами. В городе к этому так привыкли, что пассажиры не скандалили, когда троллейбус глох, а водители не матерились, а ведь могли бы. В городе вообще ко многим вещам привыкли, так замужняя женщина втягивается таскать пакеты с продуктами после работы, потому что ей в магазин зайти по пути, а муж на машине, ему какие-то ПДД не позволяют завернуть к магазину сразу и надо ехать до следующего перекрестка, а это уже утомляет и мучает.
По тому же принципу кировчане стерпелись и с губернатором. Был бы он обычным человеком – балаболил бы на камеру, воровал бы по-тихому, и разговоров бы не было. Так ведь нет, приспичило ему прославиться до Москвы убийством гусей. Под гусями понимались именно гуси как птицы, а не как какое-то кодовое слово. Губернатор сам ездил по деревням, скупал гусей сотнями, а потом уютно так у себя на даче отстреливал их из охотничьего ружья. Но и это еще было ничего. В конце концов, имеет человек право на страсть или тварь он дрожащая?