«Суицидники, – радовался Вадик, – это же идеальные испытуемые: те, кто максимально близко подошел к смерти, но остался при этом достаточно жив, чтобы об этом опыте рассказать». Вадим каждый день придумывал все новые вопросы вот-вот-своим пациентам. Почему выбрали отравиться? А вы знали, что ваш мочевой пузырь опорожнится после смерти? Вас это не смущало? Что видели последним? Почему не оставили записку? Почему оставили? Вы вините родителей? А себя? Хотите повторить? Чего ждете от смерти? Как представляете загробный мир? Верите в рай и ад?
Вся эта идея с санитаром в психушке снесла Вадиму крышу. Он уже не видел никакого иного развития событий, ему надо было непременно туда – в психиатрическую больницу – выпаривать из чахлых людей воспоминания, втискиваться в их усталый мозг своими бесцеремонными расспросами, зудеть и жужжать, жужжать и зудеть. Аня чувствовала, как Вадик искрится рядом с ней, прямо в троллейбусе. Как будто это не двигатель постоянного тока обеспечивал им движение вперед, а Вадим. Толкал битком набитый троллейбус сладкой силой предвкушения.
В спортзал Неустроев повадился все по тому же поводу. Быть санитаром означало быть настолько сильным и ловким, чтобы скрутить буйного, снять с веревки депрессивного и отнести в процедурный немощного. Вот Вадим и зачастил в сорок восьмую вместе с Аней, тут тренировались по вечерам какие-то спортсмены, и можно было подмазываться к ним, натырить упражнений, а потом повторять дома.
Аню это помешательство друга задевало, но не потому, что она не могла разделить его восторга насчет психушки. Вовсе нет, ей даже казалось, что это может быть интересным, уж точно интереснее, чем работать в душном офисе. Сидеть в этой коричневой коробке и потягивать бергамот из лишней дома, а тут пригодившейся кружки, которая уже ничем не отмывается и только наращивает внутри вековые кольца темного налета. Аню задевало как раз то, что сама про себя она никуда не стремилась и не рвалась. Не зажигалась, как Вадик. Не пламенела. Целых шесть лет она отходила в художественную школу, прилежно, но по касательной. Живопись ее не очаровала, а просто позабавила. Аня видела мальчика с большой головой, который приносил с собой холсты и масляные краски, хотя все рисовали обычной гуашью на бумаге. Вот его да, его все это искусство вставляло. И глаза у него всегда были с безуминкой. Он точно про себя мечтал, кем-то себя во всем этом авангарде видел. Аня видела только мольберт.
В школе тоже был мальчик – уже другой, с нормальной головой. Так вот он ездил на все подряд олимпиады, непременно успешно. Его похожим образом штырило, только не от красок, а от задачек. И глаза у него тоже были с какой-то шаровой молнией внутри. Наверняка он грезил нагнуть одну из загадок тысячелетия, не ради денег, конечно, а ради удовольствия, как сделал Григорий Перельман с гипотезой Пуанкаре. Возможно, у мальчика в комнате висел плакат этого Григория, возможно, он с ним даже разговаривал. Но это уже не суть. Суть в том, что человек ощущал свое призвание. И Вадим ощущал, а Аня – нет.
Аня чувствовала только, что нужно удержать мир в равновесии, не позволять предсказаниям-истребителям разбиваться внутри. Она держала мир лет с пяти, он тогда еще помещался в ее маленькую головку, и было проще. Хватало несколько раз включить-выключить свет, чтобы мир перестало шатать, чтобы перестало шатать кровать и сны. А потом мир начал расти быстрее, чем росла Аня. Его уже невозможно было увидеть целиком, только фрагментами, куда посмотришь – то и высветится, а сколько еще оставалось в тени, в этой кромешной недостижимости. И это кромешное за спиной тревожило, расшатывало, как непослушные дети расшатывают стул и материнские нервы. Только Аня успевала посадить один внезапно подорванный самолет, как из воздуха появлялся новый – хвост в огне, крылья трещат, пилот бьется внутри кабины, кричит о помощи. Лет в десять-двенадцать Аня еще вытаскивала пилотов, раскрывала им парашюты, спасала. Сейчас это было уже невозможно. Истребителей было столько, что они покрывали небо черным, а когда падали, покрывали черным и землю. Аня останавливалась и делала два шага назад, как бы отматывая ленту. Самолеты поднимались снизу вверх, как будто фильм включили задом наперед. Пробегала вперед, сколько успевала, пока картинка в голове висла, и снова шагала назад, чтобы замедлить падение. Такое с Аней случалось теперь все чаще, поэтому иногда до кухни она могла идти очень долго, а когда наконец брала со стола яблоко, что-то внутри запрещало ей его съесть. Иначе умрут близкие. Иначе заболеет дедушка. Иначе Вадик попадет под машину. Яблоко всего этого, разумеется, не стоило, и Аня откладывала его в сторону. Его и свои мечты о будущем тоже.
Одно дело – согласиться на поход (там хотя бы природа, воспеваемый взрослыми кислород и все в старых шмотках, которые не жалко), и совсем другое – прийти на школьную дискотеку. На танцульках, как выражалась мама, почувствовать себя ниже плинтуса ничего не стоит.