Аня, только когда выпустилась, подумала, что могло быть гораздо хуже. В интернатах таких мальчиков насиловали и снимали на камеру, а потом всю жизнь шантажировали этими записями. Где-то Аня такое прочитала и вспомнила про Леню. Нашла его во «ВКонтакте», написала: «Жив-здоров?» А он ей набрал сразу же из своей обожаемой Москвы, как будто вчера только ушли они со школьной дискотеки, а не десять лет назад. Сказал, что работает поваром, не шибко удачно, но терпимо, снимает комнату (в Москве такие цены, что только комнату), в Турцию летал all inclusive, ну как летал, возил его один, но ничего серьезного, в Москве вообще ничего серьезного почти ни у кого нет, а вот ВИЧ есть, уже третий год как. Потом еще через год звонил, говорил, что не может так больше, слышно было, как фоном пролетали фуры по автомагистрали. То ли прыгать с моста собрался, то ли под колеса. Говорил, что любви нет, а только секс, что Москва – шлюха, что мужики – шлюхи и ничего святого. Еще через несколько дней написал, что, мол, погорячился, что хахаль к нему вернулся и они снова в Турцию собираются. Больше не звонил.
В столовой сильно надышали и напотели, а возвращавшиеся из курилки приносили с собой еще и запах запрещенных сигарет. Праздник входил в ту финишную фазу, когда вокруг кумар и хочется молчать о чем-то великом. Парочки, которые планировали засосаться в туалете, уже это сделали и потеряли друг к другу интерес, девочки вернулись к девочкам, мальчики – к мальчикам. Ильич включила свет и предложила по домам. Диско-шар все еще глупо прыгал по стенам пятнами, но магия пропала. Магия животов пропала тоже, теперь это были просто голые животы, в которых анатомии больше, чем романтики. Неосознанно тянуло на улицу прочистить голову свежим воздухом. В распахнутых куртках одиннадцатиклассники высыпали на крыльцо, потягивая остатки газировки из поллитрашек. Школа мигала в ночи гирляндами, повешенными очень рандомно: пара окон на третьем этаже, шесть окон на втором, а на первом ничего, зато вместо иллюминации самодельные снежинки. На козырьке висела надпись: «С Новым годом!» Висела она криво, но трудовик поправлять не стал, сказал, что вообще ее скоро снимать.
Ане нравилось, что почти двенадцать, что совсем не холодно и что в ушах ухает музыка, которой на самом деле уже нет. Нравилось, что город спит и она сейчас внутри этого сна скользит по улице Горького домой, и все вокруг нее сплошная бутафория, которая просто снится городу. Здания из картона, деревья из папье-маше, фонари из пластилина. Такой рисованный мультик, и она сама мультяшная, и Вадик, который ее догнал, – тоже.
– Ты куда гонишь в одного? – отпыхиваясь, предъявил Вадим.
– Думала, ты Наташку пошел провожать.
– С чего бы?
– С того бы, что танцевал с ней.
– Я с ней танцевал, потому что у нее предки в Ганино работают, может, хоть на практику в психушку пристроят. С улицы к ним не особо кто нужен. А я вот именно что с улицы.
– И не жалко тебе Наташку так разводить?
– Если меня кто-нибудь пожалеет, я, так и быть, пожалею Наташку. Что ей, убудет? Вам же нравится внимание, это вас облагораживает.
– Меня вот облагораживает словарь Ожегова, но Наташке, может, и хорошо такое, а то она какая-то вечно недовольная.
– Женщинам это присуще, – прогнусавил Вадим.
– Ладно, Вадик, пришли, что ли. С Новым годом тебя, не болей, а то говоришь в нос.
Городу снился снег и как в конце улицы светится киоск 24/7. Гремя железной чешуей, по Чапаева протащился оранжевый мусоровоз. Тяжело затормозил у киоска. Из кабины вылез мужик в спецовке и взял из круглосуточного окошка сигареты, водку и килограмм мандаринов. Россия собиралась отмечать Новый год.
Аня открыла глаза в потолок. Было светло, но светло как утром или как днем – догадаться было сложно. Вообще думать было сложно. Или не сложно, а просто лень. Ане казалось, что она лежит посреди пустыни и мается солнцем. Или не посреди пустыни, а на галечном пляже в Анапе. Пахнет кукурузой в початках. Или не кукурузой, а супом с тефтельками. Море шумит тарелками, цокает ложками. Фаянсовое море. Все в тарелках. Дзынь-цок, дзынь-цок. Море супа. Море тефтелек. Дзынь-цок, дзынь-цок. Аня еще раз посмотрела на море, наваристое, пахучее, с лавровым листиком на гребне волны, и ее замутило. Замутило и вырвало в какую-то посудину.
– Ваша школьница очухалась, – прокричал женский голос.
– Поесть нормально не дадут, – это женский голос сказал уже себе под нос. – То понос, то золотуха.