Аня открыла глаза заново. Оказывается, первый раз ей только показалось, что она очнулась. По-настоящему очнулась она только сейчас. Потолок был, как и тогда, очень высоко, но теперь видно было, как на нем мучаются белые лампы. Длинные-длинные, как кишечные палочки. Только не мелкие микроскопные, а в человеческий рост. Аня представила, как к потолку подвешивают вместо лампы кишечную палочку и она радиоактивно светится. Как к потолку подвешивают светящихся людей, Аня представлять не стала. Но светились не только лампы. В углу на полу стоял обмотанный гирляндой молочай. Гирлянда билась в конвульсиях красного цвета, и было в ней истерики больше, чем праздника. Но бог с ней, с гирляндой, давайте вернемся к молочаю. Вы видели этот цветок? Наверняка видели. Таких полно в школьных коридорах, подъездах и больницах. Цветок-мученик на уродливой мясистой ножке с идиотским пропеллером листьев наверху. Аня подумала, что, вероятно, самые никчемные люди перерождаются после смерти в молочай. Как будто каждый молочай – это одиночная камера для тех, кто бездарно прожил свою жизнь. Попросту отсиделся в теплой норке, доставшейся по наследству, и ничего после себя не оставил, а если и оставил, то такое, что лучше бы и не оставлял. Вот его и замуровали. А нечего все просирать.
– А нечего все просирать! – еще раз услышала Аня и повернула голову на звук.
Женщина в добротном махровом халате вещала что-то в окно. Точнее, говорила она в телефон, но видно было, что там за стеклом кто-то есть и, если бы не преграда, этому кому-то досталось бы по первое число. Разговор длился еще какое-то время, женщина-халат активно жестикулировала и так же активно натирала девятимесячный живот. Иногда начинало казаться, что это не живот, а огромная голова ребенка. Но только голова, без тела. Голова подмигивала Ане и шептала: «Матерь Божья» и «Все просрали». На этой галлюцинации до Ани наконец дошло, что она отходит от наркоза по случаю аппендицита.
Утром тридцать первого декабря она проснулась от острой боли в боку. Плохо было, что бок правый, потому что именно правый бок болит при аппендиците. Так сказала мама. Аня же решила, что правый бок – это очень даже хорошо, уж точно лучше, чем неизвестный левый. Лево вообще в культуре России было чем-то недобрым. Настолько недобрым, что детей-левшей все еще переучивали на детей-правшей. И хотя Аня считала это мракобесием последней инстанции, ей все равно было легче иметь дело с правой стороной тела.
Приехала скорая, но не большая и высокая, а, наоборот, длинная и плоская гробовозка из прошлого. Аня даже не знала, что такие еще существуют. Ее спустили с пятого этажа на настоящих носилках, загрузили в металлическую утробу и потрясли по ямам и колдобинам. Мама и медсестра согнулись в три погибели, но все равно бились макушками о потолок. Папа отправился следом на машине. Страшно укачивало и хотелось блевать, но этикет держал рвоту внутри.
– Угораздило вас под Новый год, – это сочувствующе сказала фельдшер. – Но хорошо, что сейчас, а то ночью такая будет свистопляска, все врачи на ушах: кому салютом в глаз, кому ногу хряк на горке. Не сидится у нас по домам. А если сидится, то какая-нибудь поножовщина в итоге. Не люблю я праздники эти, сплошной звездец, простите.
– Это в вас профдеформация говорит, – заключила мама.
– Это у страны нашей профдеформация или сразу черепно-мозговая. Вот ей-богу, сплошные больные на голову. То есть ломают они, конечно, руки-ноги, но делают это из-за головы.
Ехали через весь город на Филейку. На Филейке Аня никогда не была. Неблагополучная окраина города в пигментах гаражей, а в этих гаражах чего только не было. Подпольные мебельные фабрики, наркопритоны, блядюшники. Туда-сюда таскались по железной дороге товарняки, опять же неизвестно чем затоваренные. Гоняли фуры с липовыми накладными. И посреди всего этого великолепия росла и ширилась она – Северная клиническая больница скорой медицинской помощи. Тоже не самая благополучная, но выбирать не приходилось.
Аня помнила о больницах совсем немного. Один раз она проглотила жвачку, и ее отправили на промывание. Врач сначала отмахнулся, сказал, что это пустяки и жвачка выйдет и так. Анина мама в ответ сообщила, что сама медик и что не надо ее учить жить, а врача упрекнула в халатности, врачу это страшно не понравилось, и он обозвал маму невротичкой, но Аню все же оформил. Когда промывание закончилось (ужасное промывание с трубкой в горле), Аня соскочила с кушетки и босиком побежала по коридору искать маму.
В другой раз было значительно хуже и дольше. Она лежала в битком набитой детьми палате, с чем именно, она уже не помнила, но помнила, как мама ругалась с врачами, чтобы ее пустили ночевать с дочерью. И ее пустили. Это была триумфальная победа, Аню распирала недетская гордость за то, что мама отвоевала ее у врачей. После этого и персонал, и другие дети смотрели на нее как на особенную девочку, и эта особенность была так прекрасна и сладка, что Аня запомнила только ее, а как болела – нет.