– Я для Андрюшки уже все придумала. Вот родится – сразу в кадеты отдам. Ну не прям сразу, а когда можно будет. Чтоб папкой своим не стал. Папка у него профукал подаренный москвич. Вот что это о человеке говорит? Разгильдяй. Андрюшка не такой будет. Собранный, деловой, как дед по моей линии. По линии мужа равняться не на кого. А у меня дед был – военный. Все у него по полочкам. Сказал – отрезал. Конкретный человек. Без виляний. Я ведь Андрюше сначала форму купила, а потом уже пеленки. Висит в шифоньере теперь. Я любуюсь. Иногда по десять раз туда-сюда достаю. И глажу, глажу. Успокаивает.
– А если не захочет? – спросила Аня.
– Чего не захочет? – удивилась махровая женщина.
– В кадеты не захочет.
– Глупости какие, – усмехнулась соседка. – Я ему объясню, что надо хотеть, а чего не надо. Чтоб по граблям не скакал, как я. Я его не для того рожаю, чтобы он с подоконников, как папаша, летал. Да я и сама ведь ничего особенного. Просто швея. А Андрюша не «просто» будет. Ты вот сама-то кем хочешь стать?
Аня посмотрела в угол, вздохнула:
– Знаю только, кем стать не хочу.
– Это кем же?
– Молочаем, – Аня кивнула в сторону цветка.
Махровая женщина озадачилась, но сверлить вглубь не стала. Отошла, как отходит контакт.
– Пойду узнаю, как там мой идиот.
За окном тем временем сгустилось синее, разбавленное фонарным светом, как чай молоком. Падал снег, совершенно спокойно и ровно, словно он был кем-то сверху запрограммирован. Аня ожидала, что ей будет тоскливо встречать Новый год в палате, но было нормально. К махровой женщине подселился муж. «Только на одну ночь», – строго предупредила дежурная медсестра, нежно укачивая бутылочку коньяка под халатом. Муж был чрезвычайно целый и все такой же красный, хотя давно находился в тепле. По нему невозможно было угадать полет со второго этажа. Ближе к полуночи он снова куда-то испарился, а вернулся с банкой консервированных ананасов. Эти ананасы растопили махровую женщину до состояния любви, и между супругами стало тепло, как в котельной. Под бой курантов родители прокричали в трубку посмотреть в окно. Аня выглянула и увидела маму с папой. Родители махали и жгли бенгальские огни. Два свечения в ночи, от которых щипало глаза, но не плохо, а очень-очень хорошо. От Вадима тогда же пришло СМС: «С НГ!» Ничего особенного, если не знать, что это единственное СМС в его исходящих. В палату еще долго заглядывали на-эту-ночь здоровые больные, поздравляли друг друга, как сто-лет-знакомые, курили в форточку, звонили матерям, потерянным друзьям, будущим женам. Аня поздравляла их тоже, пока не уснула. Ей снилось, что она не молочай.
А махровая женщина родила на следующий день. Девочку.
Аня не понимала, зачем россиянам было отсыпано столько праздничных дней после встречи Нового года. Как будто это был не праздник, а, наоборот, наказание. Ладно бы все это происходило летом, когда можно бюджетно уехать в сад или втридорога на море. Но нет же, десять выходных подкидывали именно зимой, обрекая несчастных на томление в тесных квартирах. А тесными они были у всех, вне зависимости от квадратных метров, потому что свободный угол будто бы бросал вызов русскому человеку, как бы говорил: «Ты что, так меня и оставишь? Слабак, я был о тебе лучшего мнения!» После такого хамства появлялось что-то затыкающее угол: сервантик, табуреточка, денежное дерево. Иногда все сразу, одно на другом. Квартира прижималась к человеку мебелью и утварью, как прижимается теплое, родное тело кондукторши в час пик, и ты отдаешься потоку, расслабляешься. Тебя подпирает со всех сторон. Тебе жарко и сонливо.
На окнах наледь в сантиметр толщиной, но ты все равно подходишь и смотришь сквозь нее (больше делать нечего), точно зная, какой вид тебе откроется. Пришибленная пятиэтажка возраста дожития смотрит на тебя торцом, и ты смотришь на нее, думая, что твой дом лучше, новее, веселее, чем эта несчастная (твой дом точно такой же. Ближе – лысый тополь, его ты тоже знаешь наизусть. Он на твоих глазах обретает каждую весну силу и каждую осень без лишних сантиментов утекает в землю. Еще ближе – парковка с железными карбюраторными любовницами, которые сосут деньги из семейного бюджета, которым всегда этих денег мало и которые забирают мужей на час, на вечер, на выходные, пока однажды не увозят в неизвестном направлении навсегда. Но сейчас не об этом, а о том, что ты смотришь в окно, в котором ни черта не видно и одновременно видно все. Тебе видно. Тебе, вросшему в это место, как врастает в кожу ноготь. И теперь тебя никак отсюда не выселить, если только совсем ампутировать. От этого знания тебе спокойно и страшно, потому что в спокойствии есть слово «покой», а в покое есть что-то от покойника. И вся наша жизнь в сухом остатке – это стремление обрести покой, но покой живого человека, а не покойника. Где эта грань? Непонятно.