– Да… А я вам не сказал? Он умер пару лет назад.
Филиппов отчетливо помнил, что Лосевский, вернее, «Т.А.Л» будет присутствовать. Или речь шла о каком-то другом человеке? Это можно было проверить. Филиппов уточнил:
– А подскажите, Рослав Игоревич, с какой темой планировал выступать Вишняков на ближайшей конференции?
Васильев полоснул его взглядом, угрюмо усмехнулся:
– Я понимаю, что вас заинтересовало. Вы считаете, что Вишняков разочаровался в своей теории. Но нет… В последние месяцы он занимался гуманоидным антропоморфизмом… искусственных людей изучал. На группе добровольцев, понятное дело. Он сравнивал модели поведения, логику рассуждений антропоморфов и человека. Его интересовали записи живых людей и общение с их копиями. И знаете… мне иногда казалось, что он сам в ужасе от своих выводов.
Федот Валерьевич нахмурился, а Рослав Игоревич задумчиво продолжал, рассматривая старый фотоснимок:
– Понимаете, он словно проверял то, что давно знал. И, убеждаясь, впадал в бешенство. – Васильев неторопливо направился к своему кабинету. – Я понимаю, вы мне не совсем верите, но это так. Вишняков был провидцем от науки, но многие знания – многие печали. Мне кажется, он искал способ найти в трудах Лосевского правоту. И не находил…
С замом Вишнякова они расстались у кабинета Васильева: до встречи с Полиной у Филиппова оставалось чуть больше двадцати минут, которые он хотел потратить на посещение еще одного места – кабинета Вишнякова.
Он снял цифровую печать, сделал отметку в протоколе и осторожно приоткрыл дверь.
Прошел на середину кабинета, огляделся.
Он сам не понимал, что именно здесь ищет, тем более после отработавшей в кабинете следственной группы, все важное он мог просмотреть в протоколе. Но пресловутое «сам сделаешь, оно и вещь», которым вечно прикрывался дед, взяло верх. Филиппов вздохнул и, подбоченившись, скользил внимательным взглядом по предметам.
Кабинет Вишнякова разительно отличался от кабинета его зама: никакой дорогой мебели, вычурных украшений, кричащих о таланте хозяина грамотах и зарегистрированных патентах. Светло-бежевые деревянные панели, стол, заваленный бумагами так, словно Арсений Владимирович только минуту назад оторвался от важной и срочной работы и вышел в коридор, монитор компьютера – системный блок, ясное дело, Яблочкин с криминалистами изъяли. Окна в пол и вертикальные жалюзи в его кабинете смотрелись скромно, без вызова. На стене темнел интерактивный экран с флажками выхода в сеть и функцией трехмерного изображения. Справа от стола мутным пятном горел ушедший в режим сна экран стационарного коммуникатора.
Федот Валерьевич подошел к нему. Экран, снабженный датчиками движения, сразу ожил, распахнув рабочее окно с малопонятными для Филиппова не то формулами, не то заклинаниями, написанными размашистым и аккуратным почерком Вишнякова. Филиппов с трудом разобрал слова «трансмутация» и «деградационные процессы». Слово «необратимость» было подчеркнуто двойной чертой и обведено овалом.
Это были рабочие записи профессора, вероятно, сделанные им во время какого-то совещания с коллегами – это объясняло размашистый, торопливый и малоразборчивый текст: если он предназначался для «своих», то смысл делать его красивым и тратить время на оформление. Не вдаваясь в делали, Филиппов понял главное – Вишняков занимался проблемами антропоморфизма, более того, они его занимали и заставляли нервничать до такой степени, что он даже вспомнил о побежденном и уничтоженном Лосевском.
«Кстати, надо выяснить, что там с его смертью», – отметил про себя Филиппов.
На небрежной, торопливо нанесенной схеме, он видел выстроенные причинно-следственные связи, опоры на группы нейронов, привязку к стартовому моменту инициации, над которого красным цветом значилось «нейронная аннигиляция».
Сделав снимок экрана, Филиппов провел перед экраном вправо, смахнув изображение. Цифры, расчеты, формулы… С каждой страницей все более нервные, тревожные. На последней вкладке оказалась схематично нарисована змея, кусающая собственный хвост.
У Филиппова похолодело в груди. Знал ли Вишняков о том, что его сыновья – не люди в обычном смысле? Увлекся ли он проблемой антропоморфизма так рьяно по собственному убеждению или желая спасти сыновей? Что чувствовал он, когда рисовал эту змею?
И когда он это делал? Как давно он понял, что проблема перспективной разработки зашла в тупик?
Филиппов отошел от экрана, позволив записям медленно погаснуть. В этом было что-то символическое – точно так же угасал мозг Вишнякова, унося с собой тайны, мысли и планы. Человек смертен. Так было сто лет назад, так остается сейчас. «Хуже того, он внезапно смертен», – вспомнил слова героя известной книги про Мастера и Маргариту. Но тут следователь был готов поспорить хоть с самим чертом.
