Лгать сразу двоим любовникам оказалось удивительно просто. Множество мелких случайностей и факторов вдруг сложились в идеальную комбинацию, замешанную на страсти, хмеле, безумии и отчаянии. Самым трудным было допустить в свою голову возможность такой ситуации, но, когда это произошло – остальное покатилось по накатанной.
Все устроилось очень удачно: четные выходные месяца я была с Роуз, нечетные – с Майком. В школе благословенно начались летние каникулы, и Мариза рванула к бабушке и дедушке (и подозреваю, к мотоциклу Лукаса, припрятанному в старом гараже – она давно мечтала его разобрать и, видимо, заручилась поддержкой Джека) быстрей, чем я успела сказать на прощание «веди себя хорошо». Единственный сдерживающий меня фактор волею злого рока был изъят из адской комбинации, и я, в отчаянии безумца, проигравшегося в пух и прах, двинула на зеленое сукно последнее, что оставалось: честь, достоинство, невинность души и чистоту помыслов.
Раньше я никогда не следила за своим лицом и речью – свободная от секретов, я могла ляпнуть что угодно кому угодно. Сейчас же, когда мне было что скрывать, я тщательно подбирала слова, избегала разговоров. Если бы мои братья и отец узнали, что я встречаюсь с двумя, и при этом второй – женщина… Бьянка и Глория думали, что я иногда вижусь с Майком, обеих этот факт приводил в восторг и вызывал множество вопросов, на которые при любом другом раскладе мне было бы приятно отвечать, но в нынешней ситуации меньше всего мне хотелось обсуждать с кем-то подробности своей, ставшей вдруг слишком сложной, личной жизни. Уклоняться от искреннего любопытства подруг с каждой встречей было все трудней и трудней. Родители, неверно (к счастью!) интерпретировав восторженные рассказы Маризы, решили, что я наконец-то завела душевную подругу и теперь в моей жизни стало больше развлечений.
О, если бы они хоть на мгновение могли предположить, каких.
Тот безумный год в одночасье раскрутился за лето, цепко вбросил меня в бешено вертящееся колесо и сказал: Беги. Разве не ты хотела почувствовать ветер жизни?
И я побежала, не чувствуя ног под собой, стирая каблуки сквозь раскаленный асфальт июльского Лос-Анджелеса, вперед сквозь талые реки бессвязных мыслей по натянутым нервам прямиком в неизвестность.
Мой мир, до этого момента вмещавший столько мелких приятных мелочей: утренние одиночные прогулки, шутливые споры с Джудом, интересная книга, новинка кино в Китайском кинотеатре, медленный кофе на пирсе Санта-Моники, болтливые ланчи с Глорией, уютная воскресная монополия у братьев в гостях – вдруг схлопнулся, провалился, стал скучным, неважным, утомительным. Все моё восприятие сузилось на острие опасного лезвия и звучало на два имени.
Роуз. Майк.
Майк. Роуз.
Было ли это любовью?
Я не знаю. Даже в мыслях, даже в воспоминаниях я не смею использовать это слово к той болезненной, изломанной, неправильной привязанности, которая связывала все углы нашего персонального бермудского треугольника, пульсируя и выкачивая кровь и воздух из каждого.
Я иногда думаю, а что, если бы…
Был только Майк.
Или только Роуз.
Было бы по-другому? Сложилось бы иначе?
Эти не свершившиеся «если» режут мне веки острыми слезами, я никогда не разрешаю им приходить ко мне надолго.
