Ева. Книга 2 полностью

тело Роуз, прижатое к стене – я хотела разорвать её в тот момент, разодрать на части за то, что она так безрассудно поступила, так бездумно рисковала;

её ответный взгляд широко раскрытых глаз, в котором я прочла, что она не жалеет ни на мгновение о своем поступке;

ладонь, скользящую по моей щеке и восхищенный шепот: «я знала, что не ошибаюсь»;

терпкую свежесть прохладных жадных губ, адреналиновое сумасшествие, страх и возбуждение, потряхивающие до мурашек на коже, до поджатых пальцев, вкус боли, страсти и победы на кончике языка –

помню.

И не хочу забывать.

Конечно же, я не купила себе Porsche.

Когда-то Майк очень точно подметил, что я из тех женщин, которые знают, что нельзя – и такая машина – один из пунктов длинного списка. И цена здесь играет не первое значение.

Но благодаря сумасбродной выходке Роуз я кое-что поняла, кое-что, чего не понимала – или не хотела понимать раньше. После той отчаянной поездки на пределе возможностей я знала про себя чуточку больше – и этому знанию было как раз подходящее время. Наверное, именно тогда я стала меняться, незаметно для себя и окружающих сбрасывать истлевшую кожу, порой мучительно отдирая самые незаметные и плотные лоскуты, но чаще – с облегчением освобождения.

На следующий день, когда мы снова пришли в салон, я увидела нужный автомобиль так ясно, как будто после затяжной зимы вымыла стекла перед пасхальной неделей.

Лаковая как леденцовые туфли Casadei, юркая как кобра, скользнувшая в нору при приближении мангуста, желтая, как лимонное солнце Севильи, моя драгоценная Mazda Miata ждала меня, лукаво подмигивая кошачьими фарами.

Я посмотрела на Роуз и увидела, что она видит, с самого начала видела.

– Мариза влюбится в эту машину.

«А Майк придет в ярость»

И так оно и вышло.

«Когда я начал любить себя, я понял, что тоска и страдания – это только предупредительные сигналы о том, что я живу против своей собственной истинности. Сегодня я знаю, что это называется «Подлинность». Когда я начал любить себя, я понял, как сильно можно обидеть кого-то, если навязывать ему исполнение его же собственных желаний, когда время еще не подошло, и человек еще не готов, и этот человек – я сам. Сегодня я называю это «Признание». Когда я начал любить себя, я перестал стремиться к другой жизни, и вдруг увидел, что всё, что окружает меня, приглашает меня расти. Сегодня я называю это «Зрелость». Когда я начал любить себя, я понял, что при любых обстоятельствах я нахожусь в правильном месте в правильное время, и все происходит исключительно в нужный момент, поэтому я могу быть спокоен. Теперь я называю это «Уверенность в себе». Когда я начал любить себя, я освободился от всего, что приносит вред моему здоровью – пищи, людей, вещей, ситуаций. Всего, что тянуло меня вниз и уводило прочь от себя. Сначала я назвал это позицией здорового эгоизма. Сегодня я называю это «Любовь к самому себе».[139]

Осень резко внесла свои коррективы. Работы стало больше, Мариза вернулась, вытянувшаяся и повзрослевшая, подмечающая слишком много своими глубокими глазищами. Я уже не могла каждые выходные как раньше мчаться на свидание – есть обязанности важнее любой страсти. Вынужденная через раз отказывать Роуз и Майку, я все чаще сталкивалась с их недовольством и усиливающимся давлением.

«Мы могли бы пойти куда-нибудь вместе». «Мне не нравится, что мы не можем видеться так, как летом». «Я скучаю». «Хочу тебя». «Если бы ты познакомила меня с дочерью, я мог бы оставаться ночевать у тебя».

Разрываемая на части между трех огней, в одном я была непреклонна:

Никого из них у меня дома. Никаких любовников.