— Я… — я запнулась на секунду, — я требую Право Ночи, — мой голос неестественно громко прозвучал в повисшей над поляной тишине, но стоило мне лишь озвучить свое требование как ее, тишину, разрушила сотня зашелестевших голосов: кто-то возмущался, кто-то недоумевал, а кто-то из совсем молодых просил объяснения у старших.
— Ты уверена? — внимательно взглянула на меня Верховная. Едва она вскинула руку, как все вновь замолкли. — Он ведь не…
Не демон, я знаю.
Я поймала взгляд молодого мужчины. Неестественно спокойный, и в то же время полный ярости где-то там на дне ярко-зеленых глаз.
Ночь моя Хранительница… Что я делаю?!
— Уверена, — кивнула в ответ.
— Ну что ж… Да будет так, — секунду помедлив, провозгласила Верховная и протянула в сторону руку. — Ильда.
Старая женщины, выглядящая именно так, как иногда принято описывать ведьм — сгорбленной, с крючковатым носом, глубоко посаженными глазами, кустистыми бровями и немытыми волосами — спешно подала чашу с густым белесым отваром. Который в следующий миг Верховная ловко влила в рот мужчины, слегка нажав на какие-то точки у челюсти. И хотя большинство он тут же сплюнул, однако, часть все же вынужден был проглотить.
Дурман — горько усмехнулась я про себя, наблюдая, как Руан тщетно пытается отплеваться, — и возбудитель. Совсем легкий, лишь чтобы возжелать ту, что будет сейчас перед ним танцевать. То есть меня.
Я глубоко вздохнула, пытаясь успокоить бешено бьющееся сердце.
Ночь моя Хранительница, куда я влезла… И что я делаю…
Ведь недаром спросила Верховная, уверена ли я: хоть Ночи-Хранительнице и все равно чья кровь прольется: животного, человеческой жертвы или невинной девицы, однако у нас, ведьм, так с древних пор повелось, что чем больше магических сил у того, кто лишает невинности, тем сильнее потом раскрывается дар самой ведьмы. И лучше, если первым станет демон.
— Виррин, — вновь позвала меня Верховная, и я поняла, что могу еще отказаться, могу шагнуть назад, и никто меня не осудит. Могу отвернуться и не видеть, как взметнётся кинжал и оборвет чужую жизнь. Могу выбрать для себя другую судьбу и другую силу. Могу… и даже Руан, чей чуть затуманенный взгляд я вновь поймала на себе, ожидал от меня этого же.
Могу… но не хочу!
Я резко шагнула вперед и замерла посреди поляны, ожидая, когда же барабаны забьются в такт плещущемуся рядом огню.
Возможно, это было не логично, возможно, это было неправильно.
Но если не танцевать для того, кто тронул твое сердце, зачем танцевать вообще? барабаны не заставили себя ждать. Сначала над поляной разнесся тихий, неуверенный, едва уловимый ритм, но уже через секунду он окреп, вобрав в себя переливы пляшущего огня. Налился силой, наполнился зовом. И я откликнулась на этот зов: сначала мягко, тягуче, чувственно, призывно прогибаясь и скользя ладонями по своему освещенному отблесками пламени костра телу, а затем все более яростно, все первобытнее, в такт бьющимся в агонии барабанам. Все более неистово и страстно. Не ограничивая себя никакими условностями, никакими нормами, забыв о том, что я — благородная леди. Сейчас мой танец бесстыдно соблазнял, звал, обещал наслаждение.
Это был танец страсти и обольщения, танец огня, танец жажды, за каждым движением которого следил внимательный, напряженный, немного затуманенный взгляд Руана.
Призыв для одного единственного человека, перед которым тот не смог устоять: стоило лишь мне, ступив на небольшую приступку у алтаря, опереться коленом рядом с бедром мужчины, как он потянулся навстречу, совсем забыв об оковах. Ну а я… ну а я мягко скользнула обнаженной грудью по его груди и впилась в губы поцелуем. Но лишь на миг, чтобы в следующую секунду, вырвав из груди Руана стон разочарования, дразня, чуть отпрянуть. Ровно на столько, чтобы он не смог дотянуться. А он пытался: зазвенели звенья цепи, когда мужчина яростно, раздосадовано дернул их, не в силах добраться до лукаво улыбающейся ведьмы, чьи губы и чье тело было так близко и так недоступно.
Я мягко, дразня, скользнула пальцами по его животу, чуть царапнула кожу, заставив мужчину едва ли не зарычать от бессилия и вновь рвануть цепи, и опустилась вниз, обхватив своими бедрами его бедра.
Ночь, ритм барабанов и близость Руана опьяняли, но еще больше пьянила его беспомощность, осознание того, что сильный, жесткий, самовольный мужчина сейчас полностью
