Поэтому мы с некоторой, прямо сказать, радостью разбежались по своим местам и уже через минуты начали медленно подкрадываться к планете. Приборы работали исправно, люди от них не отставали, и понемногу стали возникать характеристики. Судя по ним, Бродяга мог бы принадлежать к земной группе: радиус мы определили в пять тысяч восемьсот километров с мелочью; твердое тело; масса несколько превышала земную, спектральный анализ (если до него дело дойдет) покажет наверняка больше тяжелых металлов, чем у нас дома. Это все было, так сказать, в пределах нормы. Как и атмосфера неизвестного состава, мощность которой наводила на мысли о Венере; в этом тоже не было ничего сверхъестественного. Поверхность мы пока еще не пытались просканировать: вот подойдем поближе, тогда. Мы уже решили было, что тут, собственно, удивляться вообще нечему, когда получили первые данные термоанализа. Вот это было уже интересно: мы предполагали, что температура на поверхности будет порядка на два ниже, чем показала аппаратура. Конечно, мы не ожидали увидеть там что-то, близкое к нулю Кельвина: атмосфера-то была газовой; но такого плюса никто не ожидал: где-то в районе тридцати по Цельсию! Вот тебе и фунт: при отсутствии такого источника энергии, каким во всякой системе является центральное светило, подобный уровень тепла можно было объяснить единственно какими-то процессами в недрах тела; распад сверхтяжелых? Тогда близкое знакомство нежелательно. Железное расплавленное ядро? Возможно, потому что магнетизмом планета обладала, это мы установили едва ли не сразу. Но вот на Земле, например, температура недр не может обеспечить такого уровня на поверхности. Парниковый эффект атмосферы? Чтобы понять, придется, хочешь не хочешь, подходить поближе. Тем более что…
Совершенно четко помню: мы как раз принялись обсуждать все «за» и «против» дальнейшего сближения с Бродягой, как вдруг один из нас, тот, что сидел на визуальном контроле, вторгся в наши разговоры возгласом: «Э-эй!» И не столько само междометие, как выражение, с каким оно было произнесено, заставило всех, кто был в центре, отвернуться от своей аппаратуры и перенести взгляды на Большой Курсовой.
Наблюдатель держал планету в центре экрана, и она потихоньку все вырастала на нем, не сразу угадываемая, как темный диск на темном же фоне, который был лишь на самую малость светлее; из-за такого отсутствия контраста никто и не обращал особого внимания на визуаль — кроме того парня, которому полагалось заниматься именно этим. Он-то и возопил сейчас, увидев нечто. И мы, прочие, воспрянув, тоже узрели.
Началось с того, что черный диск, то и дело грозивший и совсем растаять в окружавшей и его, и нас мгле, с одного бока вдруг зарумянился. Чуть-чуть, самую малость; но для наших глаз, уже притерпевшихся к полному отсутствию света (мы и сами выключили все внутреннее освещение, слабенькой осцилляции приборов хватало только, чтобы прочесть их показания, всматриваться в пространство они ничуть не мешали), — для наших взглядов только что возникший слабый румянец, в первый миг показавшийся нам просто лучом, пятнышком, может быть, даже обманом зрения, протестом нервной системы на полное отсутствие какого бы то ни было света, уже через минуту превратился в достаточно четкий полумесяц, который, в свою очередь, разрастаясь, приобрел несомненные очертания овала; возникло впечатление, что где-то там, по ту сторону планеты, существовал источник света, обращавшийся вокруг этого воплощения мрака, какое-то карманное солнышко, кружившее, видимо, вокруг небесного тела — и достаточно быстро. Впрочем, то могло быть и светящееся пятно на поверхности, ну скажем — мощное извержение, и передвижение его перед нашими глазами было на самом деле следствием вращения самой планеты. Вулкан или нечто вроде всем известного красного пятна на Юпитере в нашей системе? Сделать окончательный вывод сейчас было невозможно, поскольку
