– Как это – по своему собственному почину? – глаза Павла полезли на лоб. – Вы хотите сказать, что она звонит среди ночи в первую попавшуюся квартиру и давай орудовать своим топором?
– Нет, я так не думаю, – покачала головой Мирослава. – Она сначала выбирает жертву среди преступивших закон людей и не понесших заслуженного наказания.
– Вы хотите сказать… – перебил он ее.
Но она остановила поток слов, готовых излиться изо рта, предупредительным жестом руки и закончила свою фразу:
– Потом она разрабатывает план и является к избранному.
– К избранному? – вытаращил он глаза.
– Ну да, к человеку, избранному ей для показательной казни.
– Почему вы говорите – для показательной, если тут, кроме нас двоих, никого не было?
– Это так, но потом все СМИ и кумушки только об этом и говорят.
– В ваших словах есть доля истины, – нехотя проговорил Голубков. – Но знаете, что бесит меня больше всего?
– Знаю.
– Что?
– Что полиция не может найти ее.
– Это точно! Мы на них такие деньжищи тратим, а они палец о палец не хотят ударить.
– Кто «мы»? – спросила Мирослава.
– Налогоплательщики, разумеется! – вырвалось у него с негодованием.
– А… – протянула Мирослава. – Павел Аркадьевич, опишите мне ее как можно подробнее.
– Ее трудно описать, – замялся Голубков.
– А вы постарайтесь.
– Хорошо, – он наморщил лоб и стал описывать одежду Феи, шляпку, перчатки, туфли на каблуках, большие руки и, конечно же, топор.
Но, увы, из его описания Мирослава ничего нового не узнала.
Попрощавшись с хозяином, она направилась в прихожую.
– Погодите! – кинулся следом за ней Голубков, стуча костылем.
– Я слушаю вас, Павел Аркадьевич, – обернулась Мирослава.
– Она делала вид, что проверяла пальцем остроту топора.
– И что?
– Именно делала вид! – проговорил он с нажимом. – Если бы она коснулась перчаткой лезвия, то разрезала бы ее!
– Вы хотите сказать, что она играла?
– Именно это я и хочу сказать.
– Я возьму ваше наблюдение на заметку.
– И еще!
– Слушаю.
– Найдите эту гниду! – закричал, брызгая слюной, Голубков. – Заклинаю вас, найдите! И мой отец озолотит вас!
– Я постараюсь. И хочу уверить вас, что я всегда выполняю свою работу на совесть. Да и золота я не люблю.
– Не понял! – открыл рот Голубков.
– До свидания, Павел Аркадьевич, – повторила она и, больше не обернувшись ни разу, покинула квартиру Голубкова.
– Вы чего такая? – спросил Морис Мирославу, когда она вернулась домой.
– Какая такая?
– Как осьминог, вытащенный из воды.
– Ну спасибо, – усмехнулась Мирослава.
– Нет, правда, – он легко дотронулся до ее руки.
– Хорошо, я скажу тебе. Поверишь ли, Морис, я давно не встречала такого слизняка, как Павел Аркадьевич Голубков.
– Почему же не поверю? – проговорил он ласково. – Я всегда вам верю.
– Тогда я пойду помокну в ванне. А потом ты меня чем-нибудь покормишь.
– Идите, – он осторожно коснулся кончиками пальцев ее плеча и на долю секунды задержал их там. Ему очень хотелось приобнять ее, уткнуться губами в ее макушку и вдыхать волнующий аромат ее русых волос.
Сиреневые сумерки медленно сгущались за окном. Внизу было тихо. Ни одна ветка не шевелилась в саду. А вверху ветер свивал в упругие кудри рыхлую шерсть облаков, превращая их в стадо резвых барашков.
После легкого ужина Мирослава лежала на диване, прикрыв глаза. А Морис сидел рядом и читал ей вслух рассказы Ивана Тургенева, которые они оба очень любили. И хотя Мирослава ни разу не пошевелилась, он знал, что она не спит и внимательно слушает его, впитывая в себя не только давно знакомый текст, но и его, Мориса, голос. И сердце его от этого осознания сладко замирало. Как же он любит ее!
Часы пробили одиннадцать вечера, когда она открыла глаза, встала, чмокнула его в щеку, поблагодарила за чудесный вечер и ушла к себе. Следом за ней сразу же побежал большой пушистый кот Дон. Его черная шерсть переливалась и искрилась при вечернем освещении.
Морис потушил везде свет и тоже отправился в спальню. В свою спальню.
На следующее утро Мирослава снова сразу же после завтрака уехала в город.
Макар Петрович Тяунов считал себя человеком от природы добрым. И он действительно был добр, если для этого не требовалось дополнительных усилий и тем более жертв.
Но, как сказал классик, его, как и многих других, испортил квартирный вопрос. Но не в том смысле, что обделил квадратными метрами. Дело обстояло несколько иначе. У самого Макара Петровича с квадратными метрами все было не просто хорошо, а отлично. Однако угораздило его, прельстившись должностью и зарплатой, устроиться главным инженером в управляющую компанию.
В компании была страшная текучка среди обслуживающего персонала подконтрольных их компании домов. Рядовые сотрудники были недовольны зарплатой и условиями труда, ведь в случае аварии и других форс-мажорных обстоятельств их могли поднять в любое время не только дня, но и ночи. Поэтому они то и дело увольнялись, не забывая при этом, за редким исключением, высказать все, что они думают об оставляемом ими начальстве. Выслушивать их, мягко говоря, было делом не слишком-то приятным.
