– А вон и доказательства, – криво усмехнулась Клава.
– Какие еще доказательства? – вытаращил глаза Макар.
– А такие! – она резко сдвинулась с места, на котором лежала, и он увидел коричневато-красное пятно.
– Что это? – спросил он пересохшими губами.
– Все, что осталось от моей девичьей чести, – ответила Клавдия и зарыдала.
– Так ты что же, девственницей была? – глупо спросил он.
– А ты как думал?! Не все же такие, как твоя Людка, мужиков чуть ли не каждый день меняют!
– С чего ты взяла, что она моя? – пролепетал Макар.
– Видела я, как ты вчера весь вечер на нее пялился! Поэтому и нажрался как свинья!
– Я не хотел. Плохо мне очень было, – пожаловался он.
– Не хотел он, – передразнила его Клавдия. – Плохо ему, видите ли, было! А отыгрался на мне, сволочь эдакая.
– Клава, прости меня!
– Простить? – злые слезы потекли по ее щекам. – Мало ему было испортить девушку, – сквозь всхлипывания говорила она, – так он еще раз надругался!
– Я? Надругался? – не поверил своим ушам Макар.
– А кто же? Одного раза тебе, похотливому козлу, мало показалось! Так ты раздел меня догола и чуть ли не до утра мучил!
– Чего же ты на помощь никого не позвала? – удивился он.
– Стыдно мне было, – прошептала она тихо, – вот и терпела.
– Клава! Клавочка! Прости подлеца! Я заглажу свою вину! – он молитвенно сложил руки на обнаженной груди.
– Конечно, загладишь, – произнесла она мстительно, – ты женишься на мне!
– Женюсь? – вскрикнул он испуганно.
– Да! Мы сегодня же идем в загс. Или я иду в полицию.
– Я женюсь, – покорно склонил он голову.
Много позже одна из подруг Клавдии, после крупной ссоры с его женой, проболталась, что Клава накануне свадьбы ходила к гинекологу.
– Зачем? – удивился Макар.
– Чтобы лишиться девственности, – рассмеялась девушка.
– Так я… – начал Макар. – Мы же с ней на Людиных именинах согрешили.
– Дурак ты, Макар, и не лечишься, развела тебя Клавка.
– Но я кровь на простыне сам видел!
– Палец она иголкой проколола, да и капнула на простыню, пока ты дрых без задних ног.
– Но я же голый был! И она, – продолжал Макар цепляться за остатки веры в то, что женился на Клавдии по своей вине. А выходило, что все-таки по глупости.
Подруга жены больше ничего ему не сказала, только посмеялась на прощанье и ушла.
Как ни странно, на душе у Макара полегчало. Все эти годы он считал, что переспал с Клавкой на кровати своей любимой девушки! То есть осквернил святыню. А оказывается, ничего этого не было и он перед своей первой любовью чист.
«Все-таки лохом чувствовать себя не так унизительно, как предателем», – думал Макар, радуясь, что узнал правду.
Разводиться с Клавкой после этого он не стал. У них уже подрастали две дочки. В ту пору они казались Макару чистыми ангелочками. Резвые, смешливые и не такие страшненькие, как их мать.
«Наверное, в меня пошли», – думал Макар.
Но не зря классик сказал: «Как много нам открытий чудных…»
И не чудных тоже.
В общем, не так давно Макар Петрович понял, что права народная мудрость, которая говорит: «Маленькие детки – маленькие бедки. Большие дети – большие беды».
Тяунову со своими дочерьми пришлось зачерпнуть неприятностей полной ложкой.
Учились девчонки скверно, но родителям удалось пристроить их на платное отделение разных институтов, чтобы они пореже языками друг с другом сцеплялись.
Защитив дипломы с грехом пополам, стали дочери прыгать из одной фирмы-однодневки в другую. Как ни пыталась узнать у них Клавдия, какую работу они там выполняют, ничего добиться ей не удалось. В ответ только хихоньки да хаханьки. Все свободное время дочери проводили на вечеринках у друзей и в клубах.
Родители вздохнули посвободнее, когда дочери перебрались на съемную квартиру, за которую, естественно, платили отцовскими деньгами.
Казалось бы, с глаз долой – из сердца вон, но не тут-то было. Болело сердце отцовское за непутевых своих дочерей. Макар Петрович молил небеса, чтобы они поскорее вышли замуж и уехали со своими мужьями куда подальше. Да вот незадача, никто не брал их. Макар Петрович и доплатил бы, коли взяли. Давали же раньше за дочерьми приданое. Вон и Клавка приготовила. Да все зря. Впрочем, дочери его замуж и сами не торопились, говорили, что не нагулялись пока.
А тут еще и на работе каждый день нервотрепка.
В общем, назвать жизнь Макара Петровича Тяунова легкой у хорошего человека язык бы не повернулся. Но, по мнению главного инженера, такого человека не нашел бы даже Диоген со своим фонарем, зажженным днем среди собственников квартир и даже среди квартиросъемщиков, которым, казалось бы, следовало молчать в тряпочку. Так нет же! И те и другие права качают! А об обязанностях своих никто не помнит.
Короче, тяжко приходилось Макару Петровичу Тяунову. Но пожаловаться ему было некому, так что он, сердечный, молча, стиснув зубы, тянул свою лямку.
Ах нет! С молчанием как раз и вышла у Тяунова незадача. Водился за ним грех злоязычия, с годами он усилился, и Тяунов все чаще стал срываться на надоевших ему своими просьбами и требованиями жильцов. Да и какие нервы все это выдержат? Разве что только железные. Но у Тяунова они таковыми не были.
